Статистика:

Search

  • 20Фев

    Советское зодчество до последнего времени рассматривалось автономно от мирового архитектурного процесса, хотя параллелизм нашего конструктивизма и их функционализма или социокультурная—да и формальная — близость отечественного и западного постмодернизма (здесь, правда, налицо наше заметное запаздывание) были и раньше вполне самоочевидны. В то же время в глаза бросаются и явные различия—достаточно упомянуть наш «маневр» 1930—1950-х годов. То есть можно говорить о существовании общих и особенных черт отечественного архитектурного процесса в сопоставлении с зарубежным материалом. Следует заметить, что в подобной форме этот вопрос до сих пор не ставился в нашей литературе, хотя в отдельных работах содержатся наблюдения, касающиеся прерывистого характера движения советской архитектурно-теоретической мысли1.

    Приступая к данной проблеме, первым делом, как нам кажется, следует обратиться к трудам гражданских историков, которые неоднократно отмечали «угловатость» русской истории, наличие в ней четко обозначенных изломов между историческими периодами и эпохами, отличающих ее от относительно плавного, «ламинарного» течения, свойственного истории европейской. Н. Эйдельман даже выявил временной интервал между такими историческими «шарнирами», который на протяжении последних двух веков с завидным постоянством оказывается равным 20—30 годам — возрастной разнице между поколениями2. Д. Сарабьянов — применительно к материалу истории искусства —пишет об ускоренном, уплотненном характере русского развития, принципе движения рывками3. Подобная «взрывчатость» еще в большей степени свойственна советской истории с ее циклическими процедурами ритуального «поклонения» и «сжигания». Все эти «шарахания» отражались и в архитектуре, менявшей векторы своего развития более или менее синхронно с социально-культурными трансформациями.

    Следствия такой контрастности истории советского зодчества достаточно многолики. Во-первых, необходимо упомянуть о крайней ожесточенности борьбы тенденций в переломных точках развития, сменяющейся установлением монополии одной из них —будь то победа традиционализма и историзма в первой половине 1930-х гг., технологического детерминизма в середине 1950-х гг. или —более частный пример — высотного строительства в первой половине 1930-х, в первой трети 1950-х, в конце 1960-х гг. Важно заметить, что в критических точках, как правило, возникает ряд негативных явлений —от форсированной перестройки проектно-строительного комплекса до сноса. Механизм во всех трех случаях аналогичен, мода, преодолев сопротивление, приобретает директивную силу, становится административно учрежденным стандартом.

    Если теперь обратиться к зарубежному опыту, то увидим, что в механизмах модных смен здесь и там принципиальных различий нет —в последнем случае лишь отсутствует заключительная законотворческая фаза. Это в известной степени и сообщает процессу динамизм, с одной стороны, и многосоставность — с другой, стилевые течения переплетаются, сосуществуют, следуют друг за другом с периодом, нередко исчисляющимся несколькими годами. Результатом этого, в частности, является постоянная «ротация» лидеров, причем одна и та же звезда может восходить на архитектурном небосклоне сколь угодно много раз. В качестве примера достаточно вспомнить группу «Химмельбляу», вновь после успеха 1970-х годов находящуюся в центре внимания архитектурной общественности—теперь уже в ореоле одного из героев деконструкционизма.

    Другое следствие черно-белого характера истории советской архитектуры — изломанность судеб многих советских зодчих. Классическим примером являются биографии К. Мельникова и И. Леонидова, из менее известных —судьба недавно полностью «реабилитированного» Л. Полякова. (Случаем из разряда курьезных здесь может служить деталь творческой биографии Н. Марковникова, который в середине 1920-х годов самоотверженно боролся за малоэтажное строительство, проиграв битву, отошел в тень, чтобы вновь в конце 1 930-х годов в новых благоприятных условиях победно ее продолжить.) Справедливости ради следует заметить, что большинству архитекторов все-таки удаются переходы из одной профессиональной веры в другую, причем неоднократные. Так, многие представители нынешнего старшего поколения зодчих—например, А. Ахмедов, Ю. Шевер-дяев, А. Милецкий, Ф. Новиков и др.,—в свое время если не строили, то во всяком случае проектировали в неоклассической стилистике. Переходя к обсуждению общих черт советской и зарубежной архитектуры, отметим, что данная проблема вообще до последнего времени была просто немыслима—даже на уровне постановки. Прежде всего сформулируем наш главный тезис: советское зодчество, казалось бы, напрочь выпав из мирового архитектурного процесса, парадоксальным образом в широкой исторической перспективе, в «просторных» — в вековой метрике —хронологических границах обнаруживает общие магистральные пути эволюции. В самом деле, оперируя значительными историческими блоками, или, если воспользоваться термином И. Неупокоевой4, большими сквозными архитектурными процессами, воспроизводя логику развития зодчества XX столетия в графической форме, убеждаемся, что кривая формально-стилистических смен оказывается модулирована «большой» кривой, представительствующей от института профессиональной идеологии и шире —культуры — и за небольшими исключениями совпадающей на обоих графиках —отечественном и зарубежном. Начало кривой в обоих случаях приходится на 1990-е годы, пору первых авангардистских волеизъявлений. Пик —на первую половину 1930-х годов, апогей культуры, когда сомкнулись равно-достойные по своим универсалистским притязаниям неоклассицизм и канонизированный «интернациональный» стиль. Не синхронизирована лишь начальная точка ее спада и одновременно формирования постмодернистской альтернативы — в советской архитектуре она датируется концом 1960-х годов, в западной — второй половиной 1950-х. годов. Тем не менее сегодня, на рубеже десятилетий, в завершающей точке цикла происходит выравнивание фаз, как справедливо указывает А. Раппапорт, несмотря на огромную разницу реального уровня зодчества в СССР и на западе, кризис в советской архитектуре оказывается частным случаем всеобщего кризиса, охватившего профессию5.

    Эту культуру, несмотря на множество ее модификаций — применительно к советскому опыту— «образца» 1920, 1930-1960-х годов,—объединяет ряд типологических черт —утопизм, преобразовательный пафос, монологизм и др.

    Posted by admin @ 4:05 пп

Comments are closed.