Статистика:

Search

Имена и фамилии на географической карте — вечная и во многом печальная тема. Да, так не раз случалось в истории Арктики: уходили в ночь и пургу десятки и даже сотни людей — и исчезали из памяти следующий поколений. Из жизни, разумеется, тоже исчезали, иногда целыми экспедициями, хотя, кажется, в истории нашего, Русского, Севера не случалось трагедии, аналогичной той, что произошла с британской морской экспедицией. Джона Франклина в середине прошлого века, когда погибли все сто двадцать восемь (или сто двадцать девять) участников плавания и более десяти лет ни одна душа в мире не ведала ничего об их судьбе.

«Мы ленивы и не любопытны» — эти пушкинские слова можно поставить грустным эпиграфом к истории нашего непростительного забвения собственных деяний, своих же национальных героев. Нет, безусловно, какое- то количество кем-то когда-то канонизированных имен мы знаем еще со школьной скамьи: Баренц и Беринг, Нансен и Амундсен, Дежнев и Челюскин, Седов и Папанин — эти фамилии у нас на слуху. Но вдруг в некий момент мы замечаем на самой обычной карте Арктики пролив Овцына, мыс Ласиниуса, бухту Прончищевой — и встаем в тупик. Их мы не «проходили», фамилии этих людей не попадались нам в популярных историко-географических изданиях.

На мгновение нам становится стыдно, но лишь на мгновение — жизнь быстротечна, в ней масса интересного, сиюминутного, кажущегося нам архиважным, и мы успокаиваемся, успокаиваем заодно и собственную совесть, чтобы тотчас же забыть эти забрезжившие как бы в тумане имена. А ведь они принадлежат участникам одной из самых ярких экспедиций в истории не только Крайнего Севера, но и всей России — Великой Северной экспедиции 1733—1743 гг.

«Если сравнить Россию со зданием, нельзя не признать, что фасад его выходит на Северный Ледовитый океан. Если бы Ледовитый океан был открыт для плавания, то это дало бы весьма важные выгоды» — гак писал в начале нашего столетия ученый и флотоводец, кораблестроитель и воин, адмирал Степан Осипович Макаров. Арктический фасад России с давних времен волновал воображение лучших умов государства, среди » которых были и Михаил Васильевич Ломоносов, и Петр I. Именно этот император задумал невиданное предприятие, во главе которого поставил датчанина на российской службе Витуса Ивановича Беринга. Руководимая Берингом Первая Камчатская экспедиция стала прологом ко Второй Камчатской, получившей впоследствии название Великой Северной.

Ее участникам предстояло за несколько лет пройти вдоль всего полярного «фасада» и нанести на карту побережье Ледовитого океана от устья Северной Двины на Белом море до устья Анадыря на Беринговом (последнее название, кстати, закрепилось лишь в 1818 г., до того море именовалось Анадырским, Камчатским либо Бобровым). К грандиозному по протяженности «фасаду» добавлялись еще исследования восточного «торца» российского здания — многочисленных островов в северной части Тихого океана, берегов Камчатки, Северной Америки и других земель на, совершенно таинственном в ту пору Дальнем Востоке. Экспедиция была призвана как бы связать воедино все звенья исполинской цепи — Северного морского пути, суммировать знания о природе и населении северного и восточного побережья Евразии, по крупицам и ценой великих жертв добытые усилиями поколений русских первопроходцев, начиная с поморов.

В состав экспедиции входили отряды, действовавшие по нескольку лет подряд каждый на своем (немалом!) участке: между Северной Двиной и Обью, между Обью и Енисеем, Енисеем и Хатангой, Хатангой и Леной, Леной и Колымой, а также к востоку от Колымы — до Берингова пролива, тихоокеанских островов и Камчатки. Морские отряды имели в своем распоряжении небольшие, метров в двадцать длиной, парусно-весельные суда с командой в тридцать-сорок человек. Помимо такого «корабля науки», каждый отряд располагал ялботами — обычными гребными шлюпками, оснащенными парусом. На суше использовали собачьи и оленьи упряжки.

Ровно десять лет продолжалась та Великая и… мало кому известная экспедиция, С первых же ее шагов она оказалась укрыта плотным покровом секретности, который не был снят даже спустя многие десятилетия. Экспедиция была военной, и это диктовало особый «режим» ее проведения. Современники ничего не знали о том, что где-то далеко-далеко, в таинственной ледяной Арктике, в которой до того удавалось побывать лишь считанным людям, сейчас, в 30-е гг. XVIII столетия, двигаются по морям и рекам, по островам, по бескрайним прибрежным тундрам специально подобранные отряды, призванные изучать и наносить на карту эти территории.

Времена стояли суровые, людей, задумавших Вторую Камчатскую экспедицию, уже не было: Петр умер, его сподвижники оказались не у дел, над страной властвовали Анна Иоанновна и ее зловещий «Берия» — временщик Бирон… За малейшие провинности людей подвергали жестоким пыткам и наказаниям. Одного из офицеров Великой Северной, лейтенанта Дмитрия Овцына, например, ждала за доблесть и самоотверженность (три года пробивался он со своим отрядом сквозь непреодолимые льды Карского моря из устья Оби к устью Енисея) царская «милость» — арест и разжалование в матросы за «дружеское обхождение» с опальным князем И. А. Долгоруким, казненным в 1739 г.

Тайная канцелярия не дремала даже в Арктике, стране с беспросветной полярной ночью!

Разговор о деятельности карательных органов на Крайнем Севере нам еще предстоит, однако уже сейчас нелишне заметить, что любая самодержавная власть никогда не спускала недреманного ока с арктических исследователей, в том числе и с тех, кого она же загоняла в эти гибельные, не приспособленные для нормальной человеческой жизни, места.

Когда же экспедиция завершилась, словно какие-то дьявольские силы начали преследовать ее. Бесследно исчезли важнейшие результаты наблюдений, так называемые шканечные журналы, т. е. ведшиеся на кораблях подробные почасовые записи. Уцелели только копии, а сами журналы, как полагают, погибли в 1787 г. в огне пожара Тобольского архива. Некоторые особо бдительные историки высказывали предположение, что документы были выкрадены из архива иноземцами, охотившимися за полярными секретами. То же самое относится и к картам: в Адмиралтейств-коллегии сохранились лишь копии и дубликаты экспедиционных карт, подлинники же сгорели в Тобольске.

Так или иначе, мы знаем об экспедиции куда меньше того, что она заслуживает. Именно поэтому необходимо упомянуть исследователей, посвятивших Великой Северной капитальные труды, и первым назвать Ал.П. Соколова, выпустившего в 1851 г. в Санкт-Петербурге капитальную монографию объемом в двести семьдесят одну страницу, рассказывающую о людях и свершениях тех дней. Несколько книг и брошюр написано советскими авторами, среди которых есть и специалисты (гидрографы, картографы, историки), и энтузиасты-любители, краеведы, дотошно разыскивающие в местных архивах сведения о своих земляках-первопроходцах.

Стараниями этих авторов кое-что удалось уточнить и дополнить. Установлены, в частности, верные даты рождения, отчества кое-кого из офицеров, их родословные. Но о крайней скудости наших представлений об экспедиции лучше всего свидетельствует хотя бы такой факт: до нас дошли портретные изображения всего двух ее участников — капитан-командора Беринга и многострадального лейтенанта Овцына (в 1741 г. он был восстановлен в офицерском звании; в том же году на островах, названных позднее Командорскими, скончался Витус Беринг). Всего лишь двух из… А сколько их, к слову сказать, было? Кто были люди Великой Северной и как проходила сама экспедиция?

Неясности и разночтения возникают с первого же вопроса. Называют подозрительную по точности цифру участников — пятьсот восемьдесят. В другом авторитетном источнике приводится иное число — их, оказывается, было около тысячи, да еще насчитывалось примерно пять тысяч человек вспомогательного персонала (тех, кто обеспечивал транспортировку грузов, регулярный подвоз продовольствия и снаряжения). А везли, между прочим, не на самолетах, не на поездах и даже не на грузовиках — везли на деревянных судах и крестьянских подводах, и не куда-нибудь в «губернскую глубинку», а в высокоширотную Арктику, на Дальний Восток! И продолжалось это ровно десять лет. Нужно ли говорить, что и вовсе «за бортом» оказались безымянные корабелы, те, кто строил, оснащал, спускал на воду экспедиционные суда.

Это была подлинная армия изыскателей и исследователей, призванная одолеть — и одолевшая! — маршрут вдоль северных и восточных берегов России. Они прошли его на судах, на шлюпках, на собаках и оленях, а в основном пешком, обследовали и впервые достоверно нанесли на карты все земли, в которых побывали, измерили расстояния на местности и морские глубины, провели широкие наблюдения над природой Заполярья и доставили властям сведения об «инородцах», населяющих дикий

Крайний Север государства. Именно это и дало экспедиции право называться Великой.

Капитаны, лейтенанты, штурманы, подштурманы, штурманские ученики, мичманы, лекари, подлекари, лекарские ученики, боцманы, квартирмейстеры, трубачи, канониры, писари, подшкиперы, барабанщики, конопатчики, плотники, парусных дел мастера, толмачи-переводчики, рудознатцы-геологи, непременные священники («пастор — один, иеромонахов — шесть»), капралы, сержанты и, наконец, главные действующие лица, солдаты и матросы — вот кто уходил в Арктику два с половиной столетия назад.

Каково было их снаряжение? Предельно скудное, начиная от «транспортных средств» (деревянные парусно-весельные суда, собачьи и оленьи нарты, обычные телеги) и кончая приборами для наблюдений: компас, морской квадрант и градшток для весьма приближенного определения широты места — вот, пожалуй, и все навигационное оборудование. Поскольку хронометр не был еще изобретен, вторую составляющую географических координат, долготу, приходилось определять сложным и не слишком точным методом счисления — по направлению и скорости движения судна. Представьте себе, сколь непросто было заниматься этим в узких полыньях и разводьях среди льдов, при крайне переменчивых ветрах, непредсказуемых подводных течениях, резко сбивавших судно с курса!

На судах имелись лоты (прочные веревки с грузиком на конце для измерения глубин), а также забортные лаги — примитивные приборы, позволяющие вычислять скорость корабля. Значились в списках научного снаряжения и обыкновенные веревки: их, туго натянув, клали на поверхность земли, снега или льда — так определялись расстояния на местности. Со временем наиболее смекалистые наловчились с высокой точностью засекать пройденные версты по скорости равномерного бега доброй собачьей либо оленьей упряжки. При общей сумме экспедиционных расходов свыше трехсот шестидесяти тысяч рублей «на академические инструменты», как гласит один из документов, было истрачено семьдесят три рубля восемнадцать копеек…

Основу основ экспедиции составляли геодезия, картография и гидрография. Именно тогда, в середине XVIII в., выковывались кадры русских полярников-профессионалов, чьей обязанностью стало прокладывать трассы для тех, кто пойдет следом за ними. Гидрографы — первые по счету и по важности исследователи, зачинатели всестороннего освоения Арктики и ее главной артерии, Северного морского пути. Это их работы, длившиеся целые столетия, обеспечили и обеспечивают по сей день надежную работу уникальной дороги во льдах. Это они, полярные гидрографы, первыми, а значит, с огромным риском для жизни, заглянули в каждую бухту и бухточку каждого из морей Северного Ледовитого океана (Баренцево, Белое, Карское, море Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское, Берингово), обшарили, облазили самые глухие уголки арктического побережья, а со временем соорудили на берегах материка и многочисленных высокоширотных островов навигационные знаки и маяки для безопасности будущего мореплавания.

Нас, сегодняшних, не может не поражать тщательность, с какой вели они наблюдения в громадном «белом пятне», на пространстве, не имевшем тогда достоверных географических координат, геодезической привязки, астрономических пунктов. Даже для таких солидных поселений, как Тобольск или Якутск, в те времена не были известны градусы и минуты их широты и долготы. Но участники Великой Северной сумели нанести на карту свыше десяти тысяч километров береговой линии, да с такой образцовой точностью, что составленных ими карт и описаний хватило почти на два последующих столетия!

Мы непростительно мало знаем о тех чисто житейских условиях, в каких по многу лет подряд вынуждены были существовать арктические исследователи прошлого, даже сравнительно недавнего. Наша «ленивость» приводит к тому, что из книги в книгу, из монографии в монографию кочуют одни и те же набившие оскомину штампы типа: «Их подстерегали невероятные лишения и опасности», «их утлые суденышки…». Ничего себе «утлые», если древние поморы ходили на них чуть ли не в Гренландию! Стоило бы крепко задуматься над таким фактом: в самом конце XIX в. Фритьоф Нансен, проектируя судно, которому не страшны были бы ледовые сжатия, взял за образец знаменитый коч новгородцев и построил по этому образцу свой «Фрам», выдержавший трехлетний дрейф во льдах Центральной Арктики.

Ну, хорошо, это частности. «За кадром», однако, остаются такие первейшей важности вопросы: как они там жили, чем питались, чем отапливали жилища и какого типа были эти жилища? Ведь нужно постоянно иметь в виду, что мы говорим об эпохе парусов и весел, а не моторов и электричества, об эпохе дымных печей и стеариновых свечей, о „временах без радио и телеграфа, без всего того, что носит безликое название: нормальная человеческая жизнь. И если всякому понятно, что и на Большой земле эта жизнь непроста, то в каком обличье предстанет она перед нашим взором в Арктике, где все — ненормально, экстремально, губительно?!

Быт русских первопроходцев Арктики, если судить по их письменным свидетельствам, вообще оставался как бы вне интересов самих путешественников. Создается впечатление, будто они не придавали житейским проблемам ни малейшего значения. Даже грамотные поморы-промышленники или участники исследовательских экспедиций, подобных Великой Северной, в путевых журналах и дневниках почти не уделяли внимания бытовым подробностям — не до того им было: записывалось главное, то, что составляло суть их работы, а на «лирику» уже не хватало ни сил, ни времени (да и тепла, чтобы отогреть обмороженные негнущиеся пальцы, привыкшие отнюдь не к перу, а к гарпунам и веслам). Спасибо историкам, этнографам, археологам за их находки и строгие научные описания — сегодня они позволяют хотя бы отдаленно представить условия, в каких жили кочевавшие по Арктике и зимовавшие в ней русские люди.

Поморы, отправлявшиеся на промысел в северные моря, грузили на борт рубленые дома-избы, брали с собой солидный запас дров. Им, конечно, было ведомо, что на берегах многих полярных островов и на побережье самого материка можно часто найти «выкидной лес», он же плавник —* выброшенные морскими течениями стволы деревьев и бревна, занесенные сюда из устьев рек, впадающих в Ледовитый океан. Но плавник попадался все-таки не всегда и не везде, да и доступен он был лишь летом, когда сходил снег, период же этот в Арктике, как известно, краток. Вот и везли с собой дерево с Большой земли, оно шло и на дрова, и на постройку жилищ, и на изготовление нарт.

Из еды в странствие брали муку и горох, соленую и вяленую рыбу, масло, сало, особым способом приготовленное кислое молоко, в которое добавляли ягоду-морошку, изобильно растущую в тундре и на заболоченных пространствах северных лесов. Так получалось великолепное противоцинготное средство, спасшее не одну поморскую жизнь. Первейшую «роль играла, разумеется, охота. В ход шли мясо морского зверя (а жир использовался для отопления и освещения жилищ), рыба, оленина, яйца тундровых и морских птиц да и сама птица, хотя мясо тех же чаек, например, неприятно отдает рыбой и приходится по вкусу далеко не каждому (впрочем, как и мясо морского зверя либо песца). История Заполярья знает массу случаев, когда только охота спасала людей от неминуемой гибели, особенно если они внезапно оставались из-за аварии судна на вынужденную арктическую зимовку. Так, например, было в 1743—1749 гг. на Шпицбергене во время шестилетней зимовки четырех русских матросов, о которой написана целая книга.

Тщательно подбиралась одежда. Каждый промышленник имел кожаные сапоги, валенки, «постель» из оленьих шкур, меховую шубу, шапку, рукавицы. Буквально «на ходу» перенимался вековой опыт аборигенов, использовались немецкие, якутские, чукотские, эскимосские одежды — малицы, сокуи, кухлянки, камлейки, бокари, торбаса и т. п. В таких одеяниях не страшны ни холод, ни пурга, человек, застигнутый непогодой, может переждать ее, зарывшись в снежный сугроб либо наскоро построив из снежных кирпичей хижину наподобие широко известной эскимосской иглу. Насколько мудро решают северные народности нешуточную проблему выживания, свидетельствует такой пример. Участники экспедиции, организованной в 80-е гг. нашего века газетой «Советская Россия», шли на собаках с востока на запад вдоль всего северного побережья страны именно в национальных одеждах, и, по единодушному признанию путешественников, экипировка блестяще себя оправдала.

Помимо деревянных домов, в которых имелись непременные печи (кирпич поморы привозили с собой), русские путешественники, заимствуя «систему жизнеобеспечения» местного населения, использовали самоедские (ненецкие) чумы, а те, кто в более поздние времена кочевал по Чукотке, брали с собой яранги либо конусообразные палатки, сшитые из оленьих шкур. Прямо внутри таких чумов-палаток раскладывали этакий передвижной очаг — железный треножник, под ним плиту «для огня», подвешивали над пламенем котел для варки пищи и чайник. Если под рукой не оказывалось дров, в дело шли запасные полозья к нартам и даже сырые, отчаянно чадящие веточки карликовой ивы или березы.

Бывало, люди попадали в серьезную переделку. Однажды отряд Великой Северной экспедиции, находясь в устье реки Хатанги, вынужден был обосноваться на ночлег прямо в яме, вырубленной наспех в мерзлом грунте. В течение нескольких суток они согревались теплом собственных тел, тесно прижимаясь друг к другу и яростно борясь за место поближе к середине кучи…

Путники мерзли, голодали, мучились жаждой, ибо в холодный сезон (а он, еще раз напомним, многократно длиннее «теплого») вместо воды приходилось довольствоваться снегом или пресным льдом. Их не всегда удавалось растопить на, огне, и поэтому приходилось сосать ледышки, что еще больше распаляло жажду. Люди страдали от снежной слепоты (солнечные лучи, отражаясь от белоснежной поверхности, больно ранили незащищенные глаза). Медленно двигаясь по заданному маршруту в течение нескончаемо долгого дня, изнуренные, промокшие продрогшие, со сбитыми в кровь ногами, изъеденные комарами и мошкой (летний северный гнус по справедливости считается «бичом номер один»), они мечтали лишь об одном: чтобы Господь послал им топлива для костра и пищи, как для людей, так и для столь же измученных и постоянно голодных ездовых собак.

Они могли заблудиться и навсегда потеряться в монотонной, лишенной привычных ориентиров равнинной тундре, они погибали и умирали, съев перед тем последнюю собаку, хоронили товарищей в мерзлом грунте и при всем при этом работали, да как! Вот одна-единственная цифра: штурман Великой Северной экспедиции Семен Челюскин, впервые обогнувший по суше в 1742 г. самый северный мыс Евразии, преодолел за время похода, продолжавшегося почти полгода, около четырех тысяч километров. А потом случилось наиболее обидное: современники не поверили Челюскину! И не только современники — ровно сто лет подряд высказывались вслух сомнения в честности скромного и мужественного штурмана. Утверждалось, будто он «решился на неосновательное донесение», и говорилось это первейшими авторитетами России, в том числе и академиками.

Сто лет спустя правда взяла свое, Челюскина «посмертно реабилитировали», сняв с него все обвинения в нечестности и торжественно назвав достигнутый им мыс его именем. Этому много способствовал известный российский исследователь Крайнего Севера Александр Миддендорф. «Челюскин не только единственное лицо, которому сто лет назад удалось достичь этого мыса,— горячо писал он,— но ему удался этот подвиг, не удавшийся другим, именно потому, что его личность была выше других. Челюскин, бесспорно, венец наших моряков, действовавших в том крае».

Высшую оценку Челюскину как личности поставил Миддендорф, один из тех, кто продолжил его дело уже в середине XIX в. Вот только не слишком справедливо выделять славного штурмана из всех прочих, поскольку многие участники Великой Северной экспедиции заслуживают, чтобы о них вспоминали с неменьшей сердечностью и признательностью. Мы же, повторюсь, знаем о них непростительно мало, а в «лицо», как говорится, в состоянии опознать лишь двоих, Беринга и Овцына. Однако имеющиеся в нашем распоряжении сведения, начиная с архивных документов и кончая популярными брошюрами, предоставляют возможность нарисовать некий «коллективный словесный портрет». Причем не только мужской, но и женский.