Статистика:

Search

А почему, собственно, «не сотвори!»? Был бы достойным сам кумир! По счастью, Арктика всегда исправно «поставляла» образцы идеальных личностей. Одна из них Фритьоф Нансен, на великом примере которого воспитывается уже не одно поколение полярников. С его имени, с его облика, равно как с его книг, созданных пером вдохновенного писателя и иллюстрированных самим исследователем, для подавляющего большинства будущих зимовщиков, полярных летчиков, моряков, ученых начинались Арктика и Антарктика. Навсегда вошли в историю слова известного норвежского арктического мореплавателя Харальда Свердрупа о том, что Нансен был велик как полярный исследователь, более велик как ученый и еще более велик как человек. Право, не зазорно творить себе подобного кумира!

Но гораздо чаще бывает, что по воле обстоятельств, конъюнктурных соображений, по воле усердствующих необъективных «воспевателей» создается и в конце концов канонизируется искаженный облик героя. Причем героя в первоначальном, «героическом» смысле слова. И увековечивается. И поднимается на высокий пьедестал. Так случилось, увы, с Георгием Седовым.

Понимая всю меру ответственности за подобное неожиданное и безапелляционно звучащее утверждение, постараюсь обосновать свою точку зрения. Хорошо знаю, что такая оценка личности Седова может вызвать бурную отрицательную реакцию, начиная, вероятно, с полного неприятия самой постановки вопроса — слишком глубоки и живучи сидящие внутри почти каждого из нас стереотипы, раздражает всякое критическое слово, сказанное по адресу былых кумиров различного уровня. Однако слово такое сказать необходимо, сказать честно, без кликушества, без передергиваний и умалчиваний.

Что всегда подкупало в Седове? То, о чем уже упоминалось: житейская и, так сказать, классовая канва его биографий. Сын рыбака, окончил Ростовскую мореходку, стал военным гидрографом с чином поручика по Адмиралтейству. Верой и правдой служил Отечеству на Дальнем Востоке, в период русско-японской войны командовал миноносцем в составе флотилии, оберегавшей вход в Амур. Затем Седов начал активную гидрографическую деятельность. В 1909 г. занимался обследованием устья Колымы, на следующий год руководил изысканиями на Новой Земле. Ратовал за скорейшее освоение трассы Северного морского пути, подчеркивая ее военно-стратегическое значение для России, настаивал на необходимости превращения Петропавловска-на-Камчатке в «первоклассную крепость и военный порт», будущую базу флота на Тихом океане.

Седов сотрудничал в различных периодических изданиях, в том числе в популярном (и не всегда «державшем марку») «Синем журнале», опубликовал брошюру «Право женщин на море», в которой явил себя как прогрессивно и смело мыслящий человек. Женился на балерине Императорского театра Вере Валерьяновне Май-Маевской, через нее приблизился к высшему свету, но в глазах офицерства так и остался «черной костью». Году в 1908 или 1909-м обзавелся «имением» в Полтавской губернии (сегодня мы назвали бы это дачей, а то и просто садовым участком). И прославился раз и навсегда тем, что замыслил экспедицию на Северный полюс.

Сам полюс был к тому времени, как повелось выражаться, покорен американцами (о чем пойдет речь в следующей главе). Седов, переведенный в 1912 г. на флот в звании старшего лейтенанта, решил водрузить в точке Северного полюса флаг России, справедливо полагая, что его страна давно заслужила такую честь,— вспомним, сколько веков пробивалась она в самые отдаленные уголки своего великого северного «фасада», в ледовые моря, омывающие Евразию. Словом, цель была выбрана благая и гордая. Что же до средств…

Едва лишь план Седова был обнародован, наиболее крупные отечественные полярные авторитеты подвергли его острой и по преимуществу аргументированной критике, справедливость которой вскоре подтвердил самый ход экспедиции. Правительство отказало старшему лейтенанту в субсидии. В обильной литературе о Седове можно прочесть, что и государь отказал ему в поддержке, но это неверно. Царь как раз относился к офицеру-патриоту милостиво, давал ему аудиенции, подарил иконку, дорогое ружье и десять тысяч рублей на экспедицию. Требовалось же минимум сто тысяч, и потому пришлось прибегнуть к испытанному средству — подписке. Жертвовали, прямо скажем, неохотно, и в итоге набралось всего тридцать тысяч. В сборах участвовал и простой люд, и именитые сограждане, такие, как артисты А. В. Нежданова, Л. В. Собинов, Ф. И. Шаляпин. Тон, однако, задавали другие, отнюдь не самые светлые представители державы.

На авансцену выдвинулась газета «Новое время» с ее нескрываемо националистической фразеологией, черносотенными лозунгами и оголтелым псевдопатриотизмом. В том же 1912 г., когда готовилась седовская экспедиция, В. И. Ленин писал: «Новое время» Суворина — обрати бойкой торговли на вынос и распивочно. Здесь торгуют всем, начиная от политических убеждений и кончая порнографическими объявлениями». Вот в этой- то газете и появились оглушительные фразы о русском герое Седове, о полюсе, который он вскорости завоюет.

(Кстати, вовсе не собираюсь объявлять самого Суворина отпетым мерзавцем. Известно, что он долго и любовно дружил с А. П. Чеховым, одолжил ему в свое время немалую сумму, благодаря чему писатель сумел внести первую плату за усадьбу в подмосковном Мелихове. Милосердие, меценатство, покровительство, благотворительность — все эти понятия не могут не вызывать искреннего уважения.)

Имеем ли мы право хотя бы в малой степени винить Седова за «идейную неразборчивость»? Нет, конечно, он был человеком своей эпохи, и наивно предполагать, что тогда, в 1912 г., каждый русский морской офицер непременно был социал-демократом либо, на худой конец, социалистом-революционером! Он-то хотел немногого: отправиться в поход, из которого — и Седов это великолепно понимал — можно и не возвратиться. Но «музыку» заказывал суворинский листок вкупе с наиболее верными его подписчиками, и волей-неволей нужно было подпевать той песне, из которой слова не выкинешь.

Он и сам допустил, к сожалению, шапкозакидательские высказывания. В очерке, напечатанном в «Синем журнале» и без ложной скромности названном «Как я открою Северный полюс», он позволил себе походя свысока отозваться о знаменитой экспедиции на «Фраме» (правда, не назвав имени Нансена). Там же Седов без обиняков написал, что не преследует «особых научных задач», а желает «прежде всего открыть Северный полюс».

Как представлял себе он всю операцию? Сразу скажу: на редкость плохо. Седов рассчитывал стартовать с Земли Франца-Иосифа, но по каким-то совершенно необъяснимым причинам не нашел возможности ознакомиться ни с историей исследования архипелага, ни хотя бы с новейшими картами этой территории. Он, как выяснилось, и ведать не ведал о том, что к северу от Земли Франца-Иосифа не существует никакой Земли Петермана, и упорно называл ее пунктом начала будущего полюсного путешествия! А путешествие это планировал на полгода, рассчитывая преодолевать по десять верст в сутки. Седов предполагал по достижении полюса либо возвратиться тем же маршрутом, либо продолжить путь «за» полюс, выйдя к Гренландии или к берегам Северной Америки. Осуществись «американский» вариант — и он стал бы первым в истории трансарктическим переходом (в 1968—1969 гг. этот гигантский маршрут был пройден за полтора года, с зимовкой во льдах Центральной Арктики превосходно экипированной британской экспедицией, да еще при поддержке авиации).

Когда же экспедиция Седова из-за позднего выхода в море не сумела в том же 1912 г. добраться до Земли Франца-Иосифа и зазимовала на Новой Земле, ее руководитель, по свидетельству коллег, был готов выйти в путь на полюс прямо отсюда, с берегов, находящихся километров на триста дальше от финишной точки, чем Земля Франца-Иосифа! И плюс к тому — омываемых с запада сравнительно теплым Баренцевым морем с его разреженными льдами и широкими пространствами чистой воды, что делает любой поход особенно сложным и опасным.

Стало уже притчей во языцех поминать бранными словами мошенников-поставщиков, снабдивших экспедицию испорченными продуктами и негодным снаряжением. Ни один биограф Седова не преминет саркастически вспомнить жалких дворняжек, которых в самый последний момент стали собирать по всему Архангельску (из 85 ездовых собак лишь 35 были заблаговременно закуплены в Тобольской губернии). А ведь даже зарубежные арктические мореплаватели и путешественники заранее и с превеликой тщательностью отбирали и приобретали с помощью русских посредников знаменитых чистокровных сибирских лаек. Именно так поступил в 90-х гг. прошлого века Нансен, готовивший экспедицию на «Фраме». Ну и в завершение разговора о транспортных средствах следует привести совсем уже анекдотический пример: Седов всерьез подумывал о впряженном в нарты дрессированном белом медведе…

Давно напрашивается вопрос: где же был при всем при этом сам начальник экспедиции, почему во всех бедах мы обвиняем исключительно поставщиков да набившее оскомину самодержавие, испокон веков губившее передовых самобытных людей?!

Георгий Яковлевич Седов, безусловно, хотел «как лучше» — ведь не враг же он сам себе. Но, опрометчиво дав клятву в кратчайшие сроки одолеть полюс, он тут же попал в жесточайший цейтнот. Летняя северная навигация катастрофически шла на убыль, а прорех в подготовке экспедиции с каждым днем становилось все больше. Наверное, наиболее верным объяснением неминуемого провала еще не начавшейся арктической операции было бы следующее: у Седова просто-напросто не оказалось способностей организатора операции подобного масштаба. Не было ему дано такого дара, и все, и ничего в том зазорного нет! Он был человеком высокого темперамента, легко загорающимся, трудно управляемым и невероятно упрямым, здравый смысл нередко отступал у него под натиском минутного каприза. А руководителю полюсной экспедиции, и это полностью доказала реальная жизнь, обязательно требуются горячее сердце и холодный ум. Второго качества Седову явно недоставало.

Нервозность и непоследовательность начальника неоднократно проявлялись и в ходе подготовки, и в ходе плавания, и во время двух зимовок, на Новой Земле и Земле Франца-Иосифа. Чего стоит, например, такой дикий поступок: узнав, что судно перегружено и архангельские власти препятствуют его выходу в море, Седов в ярости приказал сбросить с палубы на причал первые попавшиеся под руку грузы, в числе которых оказались нансеновские примусы, основное средство жизнеобеспечения любой полярной экспедиции! При этом он бросил в сердцах: «К черту! Обойдемся без них!..»

Прекрасный, великий и могучий русский язык чрезвычайно гибок. Можно сказать: «неврастеник», можно — «вспыльчивый», можно назвать сумасброда одержимым, самоубийцу — героем. Почти все писавшие и пишущие о Г. Я. Седове предпочитают термины из «второго ряда», смягчают эпитеты и метафоры, не рискуя давать резкие словесные характеристики. Дело, однако, не в словах, а в поступках, а они у Седова случались всякие, в том числе и плохие.

Он угрожал матросам револьвером, бил по лицу даже наиболее преданных ему, тех, кто потом сопровождал его в так называемом полюсном походе. Яростно матерился, грозил судом и расправой непокорным и недисциплинированным, дрался, а потом истово (и, несомненно, искренне, поскольку был человеком честным и прямодушным) каялся, и прилюдно, и в сокровенных дневниковых записях. Был верным долгу, самоотверженным и храбрым морским офицером, но в то же время, как писал участник седовской экспедиции В. Ю. Визе, «гнусное влияние среды сказалось даже на этом сильном и светлом человеке».

Экспедиция никак не могла завершиться успехом, если иметь в виду ее главную цель — Северный полюс. Об этом знали и многие из тех, кто с самого начала критиковал план Седова, и те, кто в национал-шовинистическом угаре бездумно кричал «ура». Никакие молебны и шествия с хоругвями (а их было предостаточно в городе Архангельске накануне выхода «Фоки» в море) не в состоянии одолеть невежества, неумения, упрямой самоуверенности, всего того, что входит в широкое понятие — «противоречивый характер».

В первый год «Фока» (переименованный в «Михаила Суворина») зазимовал на Новой Земле, а в следующую навигацию дошел до Земли Франца-Иосифа и здесь, в бухте Тихой, встал на вторую зимовку. В научном отношении обе они дали немало, сам Седов поработал на совесть, совершая дальние походы по берегам в сопровождении кого-нибудь из матросов. Проводимые им гидрографические исследования дополняли наблюдения других участников экспедиции — геолога М. А. Павлова, бактериолога П. Г. Кушакова, художника и натуралиста Н. В. Пинегина и особенно двадцатишестилетнего метеоролога и географа В. Ю. Визе. Будущий крупный ученый-северовед, член-корреспондент АН СССР, первый ледовый прогнозист мира, знаток климата и вод Арктики, ее признанный дотошный историк, Владимир Юльевич всегда считал началом своего становления как исследователя участие в экспедиции Г. Я. Седова.

Весной 1914 г. отряд из трех человек вышел из бухты Тихой на север. Это были начальник экспедиции и два матроса, Григорий Линник и Александр Пустошный. Вплоть до самого последнего момента Седова дружно уговаривали отказаться от старта. Пинегин обратился к нему с письмом, убеждая его отменить задуманное — ведь к тому времени Седов уже тяжело болел цингой и едва передвигал ноги, здоровье обоих матросов также было подорвано двумя изнурительными зимовками и плохой пищей — а впереди лежал путь в тысячу километров туда и тысячу обратно! Между тем Седов взял корма для собак лишь на дорогу до полюса, предполагая на обратном пути скармливать ослабевших псов их более выносливым сородичам. Что же до рациона питания для людей, то он был рассчитан по крайне урезанной норме, но и в этом случае, достигни они точки полюса, им пришлось бы самим волочить на нартах по полтора центнера на брата, что поистине абсурдно (и на это в свое время обращали внимание полярные авторитеты, обсуждавшие планы экспедиции).

Небезынтересно сегодня перечитать некоторые мысли Визе, которые он заносил в дневник перед выходом Седова в последний поход. «Г. Я. все продолжает думать о полюсе. Он упрям и наивен… Нужно совершенно не знать полярную литературу, чтобы с таким снаряжением, как наше, мечтать о полюсе… Г. Я. в беседе со мной в первый раз откровенно заявил, что считает свою санную экспедицию к полюсу «безумной попыткой», но что он все-таки ни за что не откажется от нее, пока у него не кончится последний сухарь… Видно, нервная система Г, Я. расшатана вконец». Далее говорится, что Седов рассвирепел из-за очередного случая воровства и угрожал «застрелить мерзавца». «При этом, — продолжает Визе, — Г. Я. задыхался и топал ногами. И в таком состоянии этот человек в ближайшие дни собирается выходить к полюсу!»

Все мольбы товарищей начальник экспедиции отверг и покинул бухту Тихую. С его обостренным честолюбием, переходившим, судя по всему, в непомерное тщеславие, Седов уже не мог позволить себе вернуться домой «без полюса». Он твердо обещал (и провозгласил это на весь белый свет), что победит — и вот теперь пришлось выбирать смерть, а не бесчестье, ожидавшее его на Большой земле. Те же самые доброжелатели, которые не жалели хвалебных слов в 1912 г., теперь, два года спустя, презрительно отвернулись бы от ими же сотворенного кумира, не оправдавшего их надежд. Не исключено даже — потребовали бы расследования причин провала, материальных санкций (и голоса такого рода действительно прозвучали уже в 1914 г.). Следовательно, без победы возвращаться было невозможно. Вот он и не вернулся.

В пути Седов слабел с каждым часом. У обоих матросов тоже появились признаки цинги, у Пустошного то и дело принималась идти горлом кровь. 5 марта 1914 г., когда отрядик находился на морском льду в двух-трех километрах от берега самого северного в архипелаге Земли Франца-Иосифа острова Рудольфа, Георгий Яковлевич скончался. Последними его словами были:

— Боже мой, Боже мой, Линник, поддержи! (Матрос все время поддерживал руками голову лежавшего на нартах начальника, часто впадавшего в беспамятство. И Линник, и Пустошный оставались верны Седову до самого конца. О том, что своим самоубийственным поступком он обрекал на почти стопроцентную гибель двух ни в чем не повинных людей да и ставил попутно в тяжкую ситуацию зимовавших в бухте Тихой товарищей, — об этом никто как-то не думал…).

По словам матросов, чудом сумевших вернуться на зимовку, они отвезли тело старшего лейтенанта на ближайший берег острова Рудольфа и похоронили его среди камней то ли на мысе Аук, то ли на мысе Бророк — оба были малограмотны, плохо ориентировались на местности. Самые тщательные поиски могилы Седова, проводившиеся на Рудольфе в 1938 г. и в последующие годы, не дали результата, что породило немало зловещих домыслов…

На Большой земле тем временем росло беспокойство за судьбу «Фоки» и его экипаж. Связи с экспедицией не было: Седов в последний момент решил оставить на берегу судовую радиостанцию из-за неявки радиотелеграфиста, представителя диковинной для той эпохи профессии. Причем и тут имеется характерный штришок. Давая интервью газетчикам незадолго до выхода в море, начальник экспедиции заявил, что вообще-то кандидат в радиотелеграфисты у него появился, предлагал тут свои услуги один инородец, но он, Седов, решил отказаться от «сомнительной» кандидатуры!

Одним из тех, кто первым высказал беспокойство по поводу исчезновения экспедиций Седова, Брусилова и Русанова, был Леонид Львович Брейтфус, организатор многих научных начинаний на Крайнем Севере. Заведуя гидрометеорологической частью Главного гидрографического управления в Петербурге, он, как никто другой, способствовал освоению арктической трасты, активно поддержав, в частности, ГЭ СЛО под начальством Б. А. Вилькицкого.

Благодаря таким энтузиастам, как Брейтфус, поисково-спасательные работы были начаты. Но взгляните на рапорт, направленный в 1914 г. на имя начальника Главного морского штаба России руководителем военной гидрографии генерал-лейтенантом М. Е. Жданко. Перечислив фамилии ряда адмиралов, каперангов и кавторангов, которым было предложено возглавить экспедицию на поиски Г. Я. Седова, генерал констатировал, что все они, по размышлении, отказались от такого предложения, и, заключал М. Е. Жданко, «я не мог не видеть, насколько непопулярен, чтоб не сказать больше, Седов среди них».

Знаменательное признание! Ничего подобного не отмечено по отношению к Русанову, равно как к Брусилову или Вилькицкому, экспедиция которого также считалась какое-то время исчезнувшей,— всех их искали охотно и настойчиво. На поиски Седова, конечно, тоже вышли, ведь в таком деле антипатии к отдельно взятой личности не могут пересилить тревогу за судьбу остальных. «Фока», однако, сумел с величайшими трудностями самостоятельно возвратиться на Большую землю.

В августе 1914 г. судно пришло в Архангельск. На безлюдной Земле Франца-Иосифа остались две могилы — Седова и механика И. А. Зандера, умершего от цинги в бухте Тихой. Правда, экипажу «Фоки» посчастливилось подобрать на одном из островов архипелага двух участников экспедиции Брусилова, штурмана Альбанова и матроса Конрада (через несколько лет Л. Л. Брейтфус помог Альбанову опубликовать известный нам дневник). Шла мировая война, никому не было дела до полярников, тем более отнюдь не триумфаторов. Но минуло всего десять лет, и имя Георгия Седова стремительно заняло не просто высокое — высочайшее место в русской арктической иерархии. Как же это произошло?

В первые послереволюционные годы пресса как бы по инерции не жаловала Седова. Его величали и монархистом, и неврастеником, и нововременцем, и самоубийцей. Однако после выхода в свет книги Н. В. Пинегина «В ледяных просторах» (1924 г.), где были подчеркнуты одни только положительные черты личности героя, имя Седова сделалось символом всего лучшего, возвышенного, доблестного в отечественной полярной истории. Причем — и это следует особо отметить — символом едва ли не единственным. А поскольку книга Пинегина многократно издавалась под разными названиями, поколения читателей прошли своеобразную «седовскую» выучку, прочно восприняв и впитав в себя светлый образ героя и мученика (имеется в виду не только мучительная смерть во льдах, но и непонимание, непризнание, шельмование в условиях царского самодержавия), отдавшего жизнь за идею, за Северный полюс.

Имя Седова стало быстро оттеснять все прочие имена, и это поразительно — ведь летопись русской Арктики насыщена сотнями фамилий храбрецов-первопроходцев, отдавших Северу и все свои силы, и нередко саму жизнь (надеюсь, читатель этой книги уже успел в том убедиться). Ни одна монография, ни одна статья по истории исследования. Заполярья не обходилась (и по сей день не обходится) без почтительного, а чаще безудержно восторженного рассказа о седовской экспедиции. Словно она без жертв и потерь завершилась небывалым успехом, «покорением» полюса! «Экспедиция выдающегося русского полярного путешественника Георгия Яковлевича Седова к Северному полюсу» — вот какие слова как бы навечно начертаны на знаменах, овевающих имя и деяния старшего лейтенанта. Полноте, какой полюс, при чем тут полюс? Позволительно ли поминать всуе эту и доселе труднодостижимую точку, на пути к которой Седовым было преодолено всего около двухсот километров? Двухсот из двух с лишним тысяч!

Отдельные голоса, взывавшие к объективности, время от времени раздавались и в 20-е, и в 30-е гг., но они смолкали один за другим. Замолк писатель и историк Арктики Б. Г. Островский, замолк В. Ю. Визе, рискнувший опубликовать в 1939 г. в журнале «Новый мир» вполне доброжелательные, хотя и несколько критические заметки-воспоминания о Седове — Владимира Юльевича тотчас резко, в духе времени, одернули в журнале «Советская Арктика», и до конца дней он уже не высказывал о своем бывшем начальнике ни одного «негативного» слова.

О Седове, единственном, если не ошибаюсь, русском полярнике, вышла книга в престижной серии ЖЗЛ, о нем слагались стихи и поэмы. Большой и мужественный художник слова Николай Заболоцкий отдал в 1937 г. поэтическую дань «отважному сыну Земли», чей «старый компас мы сменили новым», и теперь вот «жить бы нам на свете без предела, вгрызаясь в льды, меняя русла рек…». Поэт боготворит Седова, он пишет о нем влюбленно и вдохновенно, завершая свое произведение так:

И мы пойдем в урочища любые,

И если смерть застигнет у снегов,

Лишь одного просил бы у судьбы я:

Так умереть, как умирал Седов.

Как страшно он умирал, мы знаем (и поэт тоже знал). Помним также, что возле его могилы остались два осиротевших полуживых матроса, увлеченных фанатиком полюса в гибельный поход, откуда — уж он-то ведал это точно! — нет возврата. Нужно ли, этично ли воспевать такой поход и такую смерть? Можно ли «равняться» на нее? И одно дело, когда романтик Заболоцкий героизирует в конце 30-х гг. и Седова, и его гибель, а другое — когда мы, сегодняшние, умудренные опытом истории, в том числе кровавой истории личностей и их культа, продолжаем, ничтоже сумняшеся, призывать молодежь «делать жизнь» с Седова. Убежден, что это безнравственно и опасно.

Снова и снова скажу: Георгий Яковлевич был ярким, незаурядным человеком, хорошим специалистом-гидрографом, заслуживающим уважения и признательности. Но неужели не ясно, что идти к полюсам, в Арктику и Антарктику, в бурные моря, на высокие вершины, в глубины недр и океанов — словом, в любую трудную и рискованную экспедицию — идти, как он, без длительной подготовки, без мало-мальского опыта походов по дрейфующим льдам (у него этот опыт равнялся нулю, а Роберту Пири, чтобы приблизиться к заветной полюсной точке, понадобилось 23 года!), презирая дельные советы и здравый смысл, да еще не, стыдясь саморекламы,— так идти нельзя. Ни в былые времена, ни в наши дни, ни когда-либо в будущем!

Спрошу читателя (и себя самого): неужели хоть кто-то согласится, чтобы его собственные дети и внуки, поставив перед собой, подобно Седову, благородную цель, также отправились бы на ее достижение «по-седовски», образно говоря, с архангельскими дворняжками и без нансеновских примусов, а потом в лютых муках, физических и моральных, погибли бы, сделав на пути к светлой и святой цели всего лишь сто (тысячу, десять тысяч, это не столь важно) шагов? Думаю, такого не захотел бы ни для себя, ни для своих близких ни один находящийся в трезвом рассудке человек.

Пишу эти строки, а всевозможные газеты и еженедельники продолжают поставлять кроссворды, где требуется отгадать фамилию знаменитого (выдающегося, известного, замечательного) отечественного полярного исследователя из пяти букв. И поверьте мне, чаще всего это вовсе не Ф. П. Литке, мореплаватель и создатель Русского географического общества, не Э. В. Толль, северный путешественник-романтик, не А. С. Кучин, двадцатичетырехлетний капитан русановского «Геркулеса», моряк и океанограф, которого и в России, и в Норвегии, где он жил в эмиграции, считали чуть ли не будущим Ломоносовым—настолько громкое имя успел он себе составить, не Герой Советского Союза М. М. Сомов, крупнейший исследователь Арктики и Антарктики. Нет, как правило, это именно он, Г. Я. Седов, прославленный русский полярник, трижды прославленный… потомками.

Как произошла подмена, как вместо реального, живого, противоречивого, трагического Седова появился запретный для какой бы то ни было критики монумент? Проще всего, зная, что окончательно этот монумент был воздвигнут в 30-е гг., было бы считать данный процесс неизбежным: большой культ не может не порождать другие культы и культики. В прекрасной статье «О романтической идеологии», опубликованной в «Новом мире» (1989, № 4), Анатолий Якобсон сформулировал исчерпывающую, на мой взгляд, мысль: «Для террора необходимо было общественное сознание, воспитанное в духе отчуждения, преклонения, в духе обожания кумиров-идей и кумиров-людей. Казенная, монопольная идеология по всем каналам устремлялась к сознанию масс, внедряя дух идолопоклонства. Одним из таких каналов была художественная литература». И добавим — историко-географическая.

В самом деле, они ведь были повсеместно, новорожденные кумиры-выдвиженцы, и в науке, и в культуре, и в шахте, и за рычагами трактора. «Когда страна прижжет быть героем, у нас героем становится любой» — и становились, причем часто вполне заслуженно. Но отдельных героев приходилось сначала специально прославлять, а потом утверждать. Именно подобное, вероятнее всего, произошло с Г. Я. Седовым.

Его художественно исполненный в многочисленных книгах облик, несомненно, пришелся по вкусу тем, кто дирижировал становлением героев: человек из народа, которому власти втыкали палки в колеса, отважный патриот державы. Даже надежда на пресловуто-знаменитое «авось», то и дело являвшая себя и в его высказываниях, и в его поступках, не могла не импонировать вождям и народу, так как в ней не без оснований виделись размах, удаль, безоглядная смелость. А в итоге— «безумство храбрых» и, разумеется, гордая смерть Седова, как ничто другое рождавшая ореол вокруг его имени, ибо это была жертва, принесенная на алтарь Отечества.

И все же такая точка зрения кажется по меньшей мере однобокой. Обращаясь к 30-м гг., нужно все время помнить, что они вошли в историю как годы массового, неподдельного, непридуманного энтузиазма, проявлявшегося во всех без исключения сферах жизни страны. Арктика, как мы знаем, по числу энтузиастов занимала всегда самое видное положение. Счастливчиков, уезжавших на дальние зимовки, уходивших в ледовые плавания, улетавших на полюс, провожали под грохот оркестров, Москва встречала героев Заполярья так, как десятилетия спустя — космонавтов. Можно сказать, что в 30-ё гг. шел процесс всевозрастающей любви ко всему арктическому и прежде всего к людям. Советским полярникам.

То, о чем я сейчас рассказываю, нужно принимать лишь как самое первое, робкое приближение к истине. На каждый довод может последовать контрдовод, и не один. Облик Седова многогранен, что естественно для всякой крупной личности, и в любой момент какая-то из граней вдруг покажется самой главной, наиболее яркой. А я, как ни старайся, не в силах стать третейским судьей в этом споре, сохранить полнейшую беспристрастность и даже, если хотите, бесстрастность: Георгий Яковлевич Седов был одним из тех, кто пробудил мой собственный интерес к Арктике, ставший пожизненным.

Мне было семь лет, когда в январе 1940 г. после 812-дневного плена во льдах возвращались на борту ледокольного парохода «Г. Седов» пятнадцать новый Героев Советского Союза, пятнадцать героев-седовцев, как стали их с тех пор называть. Так вот и получилось, что сперва я услышал и запомнил слово «седовцы», а уж потом, гораздо позднее, узнал, что жил когда-то на белом свете человек по фамилии Седов. Мог ли я предположить, что через пятнадцать лет, в навигацию 1955 г., отправлюсь на первую в жизни арктическую зимовку на Новую Землю на борту ледокольного парохода «Г. Седов»?!

…Перечитывая написанное, так и этак раскладываю «за» и «против» (а они нередко причудливо меняются местами) и никак не могу отделаться от чувства обиды. Это не обмолвка, я действительно обижен за тех, кто оказался в тени из-за насильственно гиперболизированного имени-символа. Долго оставался на заднем плане тот же Владимир Русанов. Кстати сказать, он предельно скептически оценил в свое время замысел Седова (чем все завершилось, ему уже не привелось узнать). Владимир Александрович справедливо полагал, что на подготовку полюсной экспедиции требуются годы, а не месяцы. «Что касается до продолжительного опыта странствования среди льдов, то таковым, насколько известно, капитан Седов не обладает, — писал Русанов в 1912 г.— В чем же можно видеть залог успеха? Много ли у него при этом будет шансов достигнуть Северного полюса? Мне думается, очень и очень немного».

В ноябре 1975 г. группа участников Всесоюзной конференции, посвященной 100-летию Русанова, приехала на его родину, в Орел. Едва мы вышли из здания вокзала, как увидели первый из многочисленных лозунгов, украшавших улицы и площади города: «В связи со 100-летием нашего славного земляка Владимира Русанова смотрите в кинотеатрах г.Орла новый художественный фильм «Георгий Седов»!

Именно так, не больше и не меньше… Фильм, как и книга в серии ЖЗЛ, прямо-таки не мог не быть посвящен «главному» полярнику России, Георгию Яковлевичу Седову. Ну а уж коль скоро даже революционер Русанов вынужден был на целые десятилетия уйти в полузабытье, то где там было вспоминать имена других достойных исследователей, например дореволюционных офицеров-гидрографов, многие из которых успели сделать в жизни неизмеримо больше, чем старший лейтенант Седов?

В наши дни можно часто встретить в прессе такое выражение: «Сейчас стало повальной модой переписывать историю, очернять прошлое, крушить памятники».

Никак не могу согласиться с подобными высказываниями. Историю переписать невозможно, никто этого сделать не властен. А вот книги по истории (по географии, литературоведению и прочим гуманитарным дисциплинам) переписывать не просто можно — жизненно необходимо, что, к счастью, и делается, если вспомнить хотя бы создание новых курсов истории для школ и вузов. И «очернять», «дискредитировать», «рушить идеалы» и т. п. ни один нормальный автор себе не позволит, если у него нет веских свидетельств в пользу пересмотра той или иной позиции.

Кажется, Альберту Эйнштейну принадлежат слова: «Легче разложить атом, чем предрассудок». Мы же, словно зачарованные, добровольно, сдаемся в плен предрассудков, охотно прилаживаем шоры на глаза, погружаемся в бездну предубеждений, догм, самоограничений. А нам всём так необходимо научиться широко и свободно смотреть на мир, на историю, на характеры и судьбы народов и отдельных личностей! И самое главное— щедро позволять друг другу иметь право на такую долгожданную счастливую свободу.

Закончена глава, в которой едва ли не на каждой странице упоминался Северный полюс, однако до сих пор еще не была произнесена фамилия его первого покорителя. Пусть читатель убедится теперь в том, сколь непросто назвать эту фамилию, несмотря на то, что основные события, связанные с достижением полюса, получили свое завершение, по сути,* на наших глазах, в XX столетии, и никак не могли уйти в глубины истории, откуда было бы так трудно извлечь их на дневной свет!

Начнем со стихов нашего современника, ленинградского поэта Виктора Сосноры:

Железным будь, железным будь,

железным!

Пусть путь —

без губ любимой, без костра,

без трав полезных,

компасов любезных,—

ищи свой Полюс

и топчи свой страх.

Железным будь!

Сжав челюсти до боли,

скользи,

ползи,

но — верь,

что —

будет Полюс!

Так сложилось в истории географии (лучше бы сказать: и в истории, и в географии), что Северный полюс стал с незапамятных времен символом, средоточием всего великого, героического и романтического. Именно Северный — с Южным все оказалось много проще: лишь в начале XX в. была сделана первая попытка достичь его, а уже в декабре 1911 и январе 1912 гг. участники норвежской экспедиции под руководством Руала Амундсена и британской — под начальством Роберта Скотта водрузили там национальные флаги своих стран.

К Северному полюсу, в Центральную Арктику, стремились издавна. Уже в XVI—XVII вв. англичане, датчане, голландцы предприняли немалые усилия, чтобы проникнуть в высокие широты, в околополюсное пространство, через которое, как они полагали, можно по кратчайшему маршруту достичь Юго-Восточной Азии, желанных Островов Пряностей с их несметными богатствами. Путь туда лежал через льды, а что там, во льдах, под самой Полярной звездой, какой ландшафт, какое море — об этом и ведать — не ведали на протяжении целых тысячелетий. На первом в мире глобусе Мартина Бехайма, появившемся на свет в 1492 г. (год официального открытия Америки Колумбом), в районе полюса было показано широкое море, а через сто лет на карте Меркатора полюс оказался в центре архипелага островов. И в XVIII и в XIX столетиях географы уверенно помещали в околополюсных широтах либо крупный остров, либо даже целый материк.

Пробиться сквозь льды Центральной Арктики, разумеется, не удалось ни одному мореплавателю, стремившемуся к Островам Пряностей. Это привело к постепенному угасанию чисто коммерческого азарта, но зато подогрело спортивные страсти. На карте земного шара появилась невидимая глазу абстрактная математическая точка, где нет никаких сторон света, кроме юга, где * исчезают, будто испарившись, все параллели, в которую, словно реки, «впадают» все меридианы. А раз такая точка существует — значит, надо достичь ее на парусном либо паровом судне, на оленьей или собачьей упряжке. Добраться, дойти, доехать, добрести, доползти (вспомните стихи Сосноры!) до этой чуть ли не мифической и, однако, объективно существующей точки в ледяном пространстве стало для многих единственной в жизни мечтой.

XIX столетие дало старт невиданным дотоле «международным скачкам к Северному полюсу» — так стали величать яростные гонки за мировым рекордом и всемирной известностью. С 1827 по 1915 г., меньше чем за девяносто лет, к 90-му градусу северной широты было снаряжено около тридцати крупных полюсных экспедиций. Каждый очередной градус широты (а он равен шестидесяти милям, т. е. примерно ста десяти километрам) брался с боем, с кровью, с жертвами, на его преодоление уходили годы и даже десятилетия.

В 1827 г. англичане уходят за 82-ю параллель, через сорок девять лет (!) продвигаются еще на один градус. Шесть лет спустя вырываются вперед американцы, лейтенант Локвуд из экспедиции Адольфа Грили (из двадцати шести участников этой зимовки в Арктической Канаде в живых осталось всего семеро) улучшает достижение предшественников на… семь с половиной километров, возвращается на базу и вскоре умирает там от голода.

Мало-помалу в англо-американские гонки включаются наиболее азартные представители других наций. Великолепное достижение демонстрирует Фритьоф Нансен, один из очень немногих, кто ставил во главу угла исследовательские задачи. В 1895 г., в разгар трехлетнего дрейфа «Фрама» через всю Центральную Арктику, он вместе с молодым штурманом Я. Иогансеном покинул судно, чтобы достичь полюса. Это был уникальный по смелости поступок: оставившие «Фрам» люди уже не могли ни при каких обстоятельствах возвратиться на его борт, ибо радиосвязи тогда не было, установить местонахождение постоянно дрейфующего судна было абсолютно невозможно и приходилось рассчитывать исключительно на собственные силы. Два норвежца сумели преодолеть широту 86° 14′, на дальнейший поход уже не оставалось ресурсов, и они взяли курс на юг, к Земле Франца-Иосифа. Перезимовав там в каменной пещере, весной 1896 г. они случайно встретились с участниками британской экспедиции и на их судне с триумфом возвратились на родину, куда через несколько дней благополучно прибыл и «Фрам» (как не назвать после этого Землю Франца-Иосифа «Архипелагом счастливых встреч и спасений», если вспомнить, что в 1914 г. Альбанов и Конрад были обнаружены на одном из островков членами седовской экспедиции!). Нансен и Иогансен двигались по дрейфующим льдам по направлению к полюсу и обратно, на юг, на лыжах и с помощью собачьих упряжек, и этот метод для последующих искателей Северного полюса надолго стал главенствующим.

Рекорд Нансена держался пять лет. В апреле 1900 г. представитель совсем, казалось бы, не арктического народа итальянец Умберто Каньи, потеряв при этом троих товарищей, передвинул воображаемый флажок рекорда еще на несколько десятков километров к северу. Но к тому времени уже приступил к осуществлению своих честолюбивых замыслов американец Роберт Эдвин Пири, и несколько десятилетий все, что было связано с Северным полюсом, ассоциировалось с этим громким, а затем и скандальным именем.

В общей сложности Пири шел к полюсу двадцать три года, из которых полтора десятка лет посвятил Гренландии. Здесь, на крайнем севере крупнейшего в мире острова, он тренировался, отрабатывал методику сверхдальних походов, овладевал искусством езды на эскимосских лайках. Отсюда он прокладывал свои полюсные маршруты. В одном из походов Пири отморозил ноги, пришлось ампутировать почти все пальцы, но несколько месяцев спустя он вновь отправился в путешествие, положив на собачьи нарты костыли! Поистине нет границ его энтузиазму и великой силе духа, с каждым годом он все ближе и ближе к цели. И всякий раз в очередной рекордной точке Пири оставляет кусочек шелкового звездно-полосатого знамени, подаренного ему женой, верящей в его грядущую победу.

Ему удалось довести до совершенства экспедиционное полярное снаряжение (в создании которого на протяжении всего XIX в. принимали участие и русский исследователь Ф. П. Врангель, и английский путешественник Мак-Клннток, и, конечно, Нансен). Пири блестяще использовал тысячелетний опыт лучших знатоков высокоширотной Арктики — гренландских и североамериканских эскимосов, выработал оптимальные нормативы грузов, правила жизни «белого» человека во льдах. Не удивительно, что сам он и в мыслях не мог допустить, что кто-то другой ступит ногой в точку Северного полюса. Американец сумел убедить в том и общественное мнение своей страны: в США заранее, авансом, отдали ему пальму первенства в мировом споре.

А он меж тем отнюдь не молодеет, ему уже перевалило за пятьдесят. Четырежды Пири штурмует полюс — и безуспешно, хотя в 1906 г. удалось преодолеть 87-ю параллель и как бы зримо ощутить ближайшие окрестности вожделенной точки. Очередная неудача рождает у него горькую мысль: «Я не могу совершить невозможное…» Тем не менее с новой весной он опять уходит к цели. И покоряет ее 6 апреля 1909 г. В тот счастливый день Роберт Пири, негр-слуга Хенсон, четыре экскимоса-погонщика и сорок собак пришли на 90-й градус северной широты. Победа!

Отряд пробыл здесь совсем недолго, чуть более суток. Наконец-то выяснилось, что вокруг полюса — сплошной океан, покрытый бескрайними льдами, и нет никаких признаков суши (что само по себе уже немалое географическое открытие). Пири попытался измерить глубину Ледовитого океана в точке полюса, но дна не достал и поспешил на юг, к Земле Гранта в Канадском Арктическом архипелаге. Чтобы не живописать трудности и опасности того похода, дадим на минуту слово одному из эскимосов, сопровождавших Пири: «Либо дьявол спал, либо ссорился с женой, а то нам не удалось бы столь легко вернуться!»

Победитель Северного полюса ликует. Вернувшись в сентябре 1909 г. в эскимосский поселок, он посылает восторженную телеграмму президенту США Уильяму Тафту: «Северный полюс в вашем распоряжении», однако в ответ слышит остужающе-вежливое: «Благодарю, но затрудняюсь найти применение столь щедрому дару».

И вдруг разгорелся скандал небывалой силы. Соотечественник победителя, доктор Фредерик Альберт Кук, буквально в те же самые дни объявил на весь мир, будто ровно за год до Пири, в апреле 1908-го, самолично побывал на Северном полюсе вместе с двумя эскимосами. По его словам, он провел там в снежной хижине-иглу двое суток, сделал ряд научных наблюдений, сфотографировал воткнутый в точку полюса американский флаг и двинулся назад. Путь растянулся более чем на год, поскольку пришлось зазимовать в снежной пещере. Осенью 1909 г. они благополучно прибыли в эскимосское поселение, откуда Кук и дал свою телеграмму о покорении полюса.

Пири и его многочисленные сторонники развязали против невесть откуда свалившегося соперника настоящую войну, в которой, фигурально выражаясь, не жалели ни пуль, ни снарядов, ни отравляющих веществ!

» Неистовствовал сам Пири, ставший в марте 1911 г. контр-адмиралом «с наивысшей пенсией, полагающейся по закону этому чину». Изо всех сил старалась пресса и при этом, как нередко бывает, перевирала, передергивала, извращала факты в меру собственной некомпетентности, а также в угоду «обиженному» триумфатору-монополисту.

На Кука посыпались обвинения в мошенничестве самого широкого плана. Оказалось, во-первых, он обманул всех, заявив, что якобы побывал на полюсе — ничего подобного, его эскимосы признались во всем, они рассказали, как отошли на небольшое расстояние от побережья, соорудили в дрейфующих льдах иглу и вонзили в снег древко флага. (И эскимосы действительно давали в разных комиссиях, занимавшихся полюсным спором, сбивчивые «антикуковские» показания.) Во-вторых, доктор Кук обманщик со стажем, он не гнушается заведомой ложью лишь бы превознести себя: еще в 1906 г., например, он трубил на всех перекрестках, будто поднялся на вершину горы Мак-Кинли, хотя его тогдашние спутники теперь категорически это отрицают. Плюс ко всему выяснилось, что доктор Кук еще и вор, и плагиатор, он украл у преподобного миссионера Томаса Бриджеса составленный тем словарь языка патагонских индейцев, и т. п. Ну а позже, в 1923 г., Кука как бы по инерции обвинили в очередном мошенничестве, связанном с продажей нефтеносных земельных участков, и приговорили к четырнадцати годам каторжных работ… Такова оказалась плата за Северный полюс!

Доктор Кук вышел из тюрьмы досрочно, в 1930 г., но от этого удара так и не смог оправиться до конца дней. Он умер в 1940 г., амнистированный незадолго до смерти президентом Франклином Рузвельтом: проданные когда-то незадачливым путешественником земельные участки оказались на поверку вовсе не пустыми, что вменялось ему в вину, а принесли новым владельцам миллионы долларов!

Полярный мир в 1909 г. разделился. Несколько весьма именитых исследователей, таких, как А. Грили, О. Свердруп, отчасти Р. Амундсен, встали на сторону Кука, большинство же, однако, безоговорочно поддержали его противника. Но со временем начали все громче и громче звучать голоса сомневающихся в обоснованности притязаний Пири на полюсный приоритет.

Приверженцы строгих фактов указывали на слабые и противоречивые пункты в цепи предъявленных Робертом Пири свидетельств пребывания на 90-й параллели. Не случайно, настаивали его хулители, в свой последний переход к полюсу по дрейфующим льдам, продолжавшийся пять суток, начальник экспедиции взял лишь негра и эскимосов: белые спутники, среди которых находился опытный навигатор капитан Бартлетт, помешали бы ему подтасовать пройденные мили, исказить истинные координаты, явись в том необходимость. «А она явилась!» — утверждали критики.

Претензии к Пири можно множить и множить. Почему на обратном пути загадочно погиб инженер Марвин из вспомогательной группы? Как это отряду Пири удалось возвратиться с полюса на ближайшую землю по собственным следам, слыхано ли подобное в истории арктических экспедиций, возможно ли такое в постоянно движущихся, ломающихся, переворачивающихся льдах?! Да и скорость похода, едва Пири «избавился» от грамотных свидетелей, фантастически возросла: если до этого момента средняя суточная скорость передвижения составляла четырнадцать с половиной миль, то в последующие пять дней она увеличилась чуть ли не вдвое — до двадцати шести миль в сутки! По меньшей мере подозрительно, тут уж ничего не скажешь…

«Независимо от того, какой приговор вынесут историки Куку, у них нет оснований верить Пири: ни исторические факты, ни традиции не позволяют поверить в миф о том, что Северный полюс был открыт Пири» — такими словами заканчивает американский писатель Теон Райт книгу «Большой гвоздь» (так называют эскимосы Северный полюс).

Роберт Пири скончался в 1920 г., но лишь семьдесят без малого лет спустя, в 1988 г., как сообщает американский историк Д. Ролинс, стал возможен доступ к документам, хранившимся в семье Пири в совершеннейшей тайне. Изучение этих подлинных материалов, по убеждению Ролинса, не оставляет никаких сомнений в том, что Пири на полюсе не был, он повернул назад примерно в двухстах километрах от него из-за нехватки продовольствия.

А как быть с Куком?

Нужно заметить, что в отличие от Пири, книга которого издавалась в нашей стране не раз, доктор Фредерик Кук впервые во весь голос «прозвучал» на русском языке лишь в 1987 г. Но еще в дореволюционное время кое-какие работы Кука переводились в России, о его «тяжбе» с Пири здесь прекрасно знали. Знал о ней и Г. Я. Седов, когда задумывал собственную экспедицию, спор между двумя американцами лишь раззадорил его, укрепил в желании водрузить на Северном полюсе русский флаг. Довольно своеобразно откликнулись в те годы на возникшую ситуацию в увеселительных заведениях Москвы и Петербурга. В ресторанах звучала игривая песенка, начинавшаяся куплетом: «Это неизвестно, кто кого осилит — Кук ли Пири перекукит, Пири ль Кука перепирит!»

Сегодня мы получили возможность выслушать самого доктора Кука, вчитаться в строки его дневников, в слова его самооправданий. Похоже, что уже можно сделать определенные выводы.

Сильнейшей стороной путевых записей Кука надо признать на редкость точное и тонкое, пусть иногда грешащее «красивостями», описание природы высоких широт. Здесь автор предстает как пытливый исследователь-натуралист, умеющий подмечать скрытые от неискушенного глаза детали, верно оценивать разнообразные природные явления. В сущности, этот скромный врач всегда был естествоиспытателем, географом, океанографом, метеорологом, этнографом. По мнению многих современных специалистов-североведов, вымыслить, придумать то, что скрупулезно описал когда-то Кук, любой человек, не побывавший в Центральной Арктике, был бы не в состоянии (сознательно пишу пока в «Центральной Арктике», а не на «Северном полюсе»).

Самым серьезным доводом в пользу правдивости Кука стал его рассказ о «тяжелом волнистом льде». Такими словами он охарактеризовал поверхность айсберга, оторвавшегося от шельфового ледника, типичного для ледниковых покровов Арктической Канады. Во времена Кука и Пири о таких плавучих островах пресного льда, «вмонтированных» в дрейфующие поля соленых морских льдов, попросту не знали и даже не догадывались об их существовании. Один из странствующих по Ледовитому океану островов-айсбергов Кук даже назвал Землей Брэдли (читатель сможет подробнее узнать о подобных «Землях» из главы «Кочующие призраки»). Путешественник пересек это величественное ледяное образование приблизительно в тех координатах, где полвека спустя работала одна из первых американских дрейфующих станций, аналогичных нашим станциям «СП» — ее специально высадили на прочный ледяной остров, меньше подверженный разрушениям и разломам.

По его словам, доктор Кук обнаружил Землю Брэдли между 87 и 88° северной широты, т. е. на подходах к полюсу. Впрочем, будем справедливы — в этих же широтах в 1909 г. наверняка побывал и Пири: сопровождавшая его вспомогательная партия во главе с капитаном Бартлеттом, как и было предусмотрено планом, покинула полюсный отряд и повернула назад к берегу на широте 87° 47′, это зафиксировано в экспедиционных документах и никакому пересмотру не подлежит. Так что в любом случае Роберт Пири был сравнительно недалеко от Северного полюса. Можно не сомневаться, что он предпринял отчаянную попытку одним рывком достичь цели, но, убедившись в тщетности своих усилий, испытывая острую нехватку продовольствия, отчаявшись и «забыв» об этике исследователя, пошел на прямой обман, на фальсификацию путевых документов. А где побывал Кук?

Самым простым было бы объявить: естественно, на Северном полюсе, ведь характер его записей непреложно свидетельствует о том. Однако при всей симпатии к несчастному, многократно ошельмованному исследователю, успевшему получить лишь прижизненную амнистию, но никак не полную реабилитацию, научную и общечеловеческую, уверенно говорить о нем как о первооткрывателе полюса, на мой взгляд, невозможно — слишком обильны «против».

По каким-то абсолютно непонятным, туманным причинам доктор Кук, возвращаясь из полюсного похода, не захватил с собою на Большую землю святая святых для каждого путешественника — полевые записи, бесценные дневники, несущие на себе отпечаток подлинности, результаты непосредственных наблюдений и в первую очередь астрономические определения координат, широты и долготы достигнутых на маршруте пунктов. Он зачем-то оставил их в гренландском поселке, где эти основополагающие документы вскоре каким-то мистическим образом бесследно исчезли… Правда, копии всех астрономических наблюдений сохранились и вроде бы не вызвали сомнений у специалистов, но явный осадок недоверия к Куку все же возник.

Это вынужден признать даже активно «прокуковски» настроенный автор «Большого гвоздя» Т. Райт. О, если бы только одно это обстоятельство!

В полюсном походе Кука сопровождали два совсем юных эскимоса. Подростки отчаянно сопротивлялись белому начальнику, вынуждавшему их уходить далеко- далеко в глубь океанской ледяной пустыни, где нет ни уютного жилища, ни хотя бы полноценной охоты, и сам Кук этого факта не скрывает. Нужно ли удивляться, если впоследствии оба предали своего хозяина, показав, что во время похода к «Большому гвоздю» они почти постоянно находились в пределах прямой видимости суши, то есть в считанных десятках километров от берегов Арктической Канады или Гренландии?!

Не все вяжется у Кука с весом и количеством экспедиционных грузов, вызывают недоверие, как и в случае с Пири, результаты суточных переходов, поистине феноменальные для новичка (я имею в виду новичка не в экспедиционных делах — тут он был полярником со стажем, приобретенным и в Арктике, и в Антарктике, а только в том, что касается опыта путешествий по дрейфующим льдам). И уж коль скоро мы подвергаем сомнению резко завышенные расстояния, пройденные испытанным ветераном Пири с его «цветными», то вправе ли мы утратить критический взгляд на суточные переходы Кука, сопровождаемого с самого начала двумя юнцами- эскимосами?

Выглядит крайне двусмысленно и кажется необъяснимым многое из последующего поведения Кука уже на родине, в США. Конечно, ни в коем случае нельзя забывать о тех яростных психологических атаках, каким он подвергся: тут тебе и кража патагонского словаря, и обман с подъемом на Мак-Кинли, и шпионаж в пользу Германии в 1915 г. (Кук происходил из семьи немецкого эмигранта), и обвинения в спекуляции землей. Но когда Куку была предоставлена возможность реабилитироваться в глазах общественности, внезапно начались загадочные зигзаги, явное нежелание предстать перед лицом компетентной и вполне доброжелательно настроенной комиссии, затем последовал неожиданный отъезд из США. И уж меньше всего способствовали признанию приоритета Кука такие его нарочито туманные высказывания: «Дошел ли я действительно до Северного полюса? Может быть, я ошибаюсь, веря в это, а может быть, и нет…»

Подобных «откровений» у Кука набирается предостаточно. Вот еще пример. Принимается, допустим, доктор как бы сам с собой обсуждать вопрос о том, побывал ли он на Мак-Кинли, и вдруг следует такой пассаж: «Стараясь изо всех сил помочь мистеру Пири, они (недруги. — 3. К) протащили этот спорный (! — 3. К) побочный вопрос». Или: «Я ступал по полярной пустыне, сжигаемый личным честолюбием» — это заявление мало вяжется с «имиджем» Кука, созданным почитателями, которые не жалели эпитетов типа «сверхскромный», «рыцарь полюса, лишенный рекордсменских поползновений»…

Подведем итоги. Вряд ли сегодня можно со стопроцентной уверенностью заявлять, что 21 апреля 1908 г. доктор Кук пришел на «вершину планеты», на полюс. Скорее всего, почти наверняка (хотя, напомню, прямых документальных свидетельств нет), он побывал в околополюсном пространстве. Точно так же, как и Пири ровно год спустя. Так или иначе оба они в начале XX столетия проникли в самое сердце Центральной Арктики. Сказать так будет и верно, и справедливо.

Но где же Полюс, где же Полюс, где же?

Все те же льды, обрюзгшие моржи.

И, веки смежив, хочется в одежде

упасть, лицом зарыться в снежный жир.

Зададимся же вслед за Виктором Соснорой этим нестареющим вопросом: где, в конце концов, долгожданный Северный полюс, кто достиг его самым первым?

До сих пор мы говорили о тех, кто плыл к полюсу на парусных и слабеньких паровых судах, шел к нему пешком и на собаках, т. е. двигался по морям и льдам. Но ведь были те, кто использовал для этой цели другой океан, воздушный!

Одну из самых отважных попыток предпринял еще в прошлом веке шведский инженер Соломон Август Андрэ. Вместе с двумя товарищами он отправился 11 июля 1897 г. в экспедицию на воздушном шаре «Орел». Это был первый в истории полет над Арктикой, совершенный, как видим, еще до изобретения самолета; Экипаж Андрэ взлетел со Шпицбергена и исчез. Казалось, что навсегда. Но через тридцать три года на одном из островков в Ледовитом океане были обнаружены останки воздухоплавателей, их дневники, фотопленки. «Мы будем летать, как орлы, и ничто не сломит наших крыльев!» — таков был жизненный девиз Андрэ, человека, первым бросившего вызов воздушному океану Арктики.

Потом появился аэроплан. В 1903 г. его создатели братья Райт продержались в воздухе во время первого полета меньше одной минуты, а уже в 1914 г. российский военный летчик Ян Иосифович Нагурский совершил на гидросамолете «Морис Фарман» пять полетов над Баренцевым морем общей продолжительностью одиннадцать часов. Он искал экспедицию Г. Я. Седова и в один из дней удалился от побережья Новой Земли на целых сто километров! Нагурский вошел в мировую историю как первый полярный пилот. В машине рядом с ним находился также моторист Евгений Кузнецов, а сравнительно недавно появились сведения о том, что однажды в воздух поднимался другой русский механик, тоже из военных моряков. Его фамилии пока разыскать не* удалось, но в каком-то из наших архивов она почти наверняка сохранилась.

Именно после тех полетов Нагурский написал пророческие слова: «Прошлые экспедиции, стремившиеся пройти Северный полюс, все неудачны, ибо плохо учитывались силы и энергия человека с тысячеверстным расстоянием, какое нужно преодолеть, полным преград и самых тяжелых условий. Авиация, как колоссально быстрый способ передвижения, есть единственный способ для разрешения этой задачи». Продолжателями дела Нагурского стали советские полярные летчики, усилиями которых и родилась удивительная, не знающая равных себе полярная авиация. Один из ее пионеров, Борис Григорьевич Чухновский, провел в 1924 г. первую воздушную ледовую разведку, затем на повестку дня постепенно встал вопрос и о Северном полюсе. Но к полюсу поначалу стартовали другие.

В мае 1925 г. на двух гидросамолетах «Дорнье-Валь» к 90-й параллели отправилась экспедиция Руала Амундсена. Полет едва не кончился трагедией. На 87°43″ с.ш. норвежцы решили сделать посадку, чтобы определить свое местонахождение. Сесть-то они сели, а вот взлететь не могли в течение двадцати четырех дней — вокруг было сплошное ледяное крошево. Наконец, бросив во льдах одну машину, они благополучно взлетели и вернулись на Шпицберген, где их уже считали погибшими.

На следующий год, и тоже в мае, к Северному полюсу на трехмоторном самолете «Жозефина Форд» вылетели американцы Ричард Эвелин Бэрд (впоследствии адмирал, руководитель ряда крупных экспедиций в Антарктику, человек, первым побывавший над обоими полюсами Земли) и Флойд Беннетт. Стартовав со Шпицбергена, они без особых помех долетели до полюса, сделали над ним «круг почета» и возвратились на Шпицберген, где попали в объятия ликующей толпы. Но четверть века спустя в зарубежной прессе появились сенсационные разоблачения: американцы, дескать, никак не могли достичь полюса и вернуться назад из-за элементарной нехватки горючего, о чем свидетельствуют нехитрые расчеты (учитывая запас бензина, скорость полета, встречный ветер и т. д.). Авторы разоблачений сделали вывод о том, что американцы прервали полет примерно в полутораста километрах от цели. В советском журнале «Вокруг света» за май 1973 г. была опубликована большая статья по материалам западной печати на тему «Был или не был над полюсом коммодор Бэрд». Она носила название: «Ложь, которой не хватило часа».

Слов нет, мнение авторитетных историков, метеорологов, популяризаторов науки, опытных журналистов выглядит весьма убедительным. В то же время слишком велико обаяние адмирала Бэрда, значительны его последующие дела в Антарктиде, где он не однажды проявлял и мужество, и редкую самоотверженность. Однако сомнения относительно его полета к Северному полюсу 9 мая 1926 г. пока, к сожалению, не исчезли, а значит, поищем других летчиков-первопокорителей полюса.

Искать, прямо скажем, придется недолго, потому что события мая 1937 г., когда высаживалась на полюсный лед четверка папанинцев, не просто вошли в историю — они документированы, как ни одно другое. Разве что о пионерах космоса мы знаем с такой же полнотой, начиная с подробнейших биографий героев.

5 мая 1937 г. с острова Рудольфа в архипелаге Земли Франца-Иосифа поднялся в небо самолет-разведчик Р-6 с экипажем из пяти человек во главе с пилотом Павлом Георгиевичем Головиным. В 16 ч 23 мин того же дня машина прошла над полюсом, и старший бортмеханик Николай Львович Кекушев сбросил вниз, на полюсный лед, три целлулоидные куколки — белую, черную и желтую, символ единства человеческих рас. А 21 мая на Северный полюс опустилась первая из четырех тяжелых многомоторных машин АНТ-6, ведомая Михаилом Васильевичем Водопьяновым. Итак, свершилось?

Безусловно! Вот только… Все самолеты сели не в точку полюса, а километрах в тридцати или даже больше «за» полюсом, уже в другом секторе Арктики: руководители экспедиции решили перестраховаться, чтобы никто потом не обвинил наших летчиков в том, что они не дотянули до заданной цели. Дрейфующие льды, которые «оседлала» прибывшая сюда экспедиция, в своем движении через Северный полюс так и не прошли, глубина Ледовитого океана в этой точке определена не была, а это первейшее требование при исследованиях подобного рода.

Полюсная глубина была измерена только через одиннадцать лет. В апреле 1948 г. советская высокоширотная экспедиция «Север-2», проводя в географической точке полюса серию наблюдений и измерений, получила цифру 4033 м (максимальная глубина Северного Ледовитого океана составляет 5449 м, но тут еще возможны микрооткрытия).

Воздушная экспедиция 1937 г. под руководством О. Ю. Шмидта и продолжавшийся 274 дня дрейф папанинцев, трансарктические перелеты экипажей В. П. Чкалова и М. М. Громова из Москвы в США через полюс, осуществленные в том же 1937 г., ежегодные послевоенные экспедиции «Север», постоянно действующие в Центральной Арктике советские дрейфующие станции «Северный полюс», число которых перевалило уже за тридцать (а зигзагообразные маршруты дрейфа многих из них прошли прямехонько через полюс) — все это постепенно сняло остроту престижного вопроса, кто был «самым-самым». Тем более что пути к полюсу, как мы убедились, бывают разными, порой достаточно экзотическими.

Ну, скажем, прыжок с парашютом. Впервые в истории на Северный полюс, где уже находились участники очередной экспедиции «Север», спрыгнули с небес 9 мая 1949 г. мастер парашютного спорта А. П. Медведев и молодой врач-полярник В. Г. Волович (ныне Виталий Георгиевич — доктор медицинских наук, автор научных и художественных книг, участник крупных арктических и морских экспедиций, один из наставников первых наших космонавтов). Или полет планеров, проходивший весной 1950г., когда два аппарата, буксируемые самолетами Ил-12, прошли над Северным полюсом и планеристы совершили посадку в приполюсных льдах.

Об этой уникальной операции широкая общественность не знала тридцать с лишним лет, как длительное время мы не знали о дрейфе станции СП-2, об экспедициях «Север», о прыжках на полюс с парашютом — обо всем, что происходило в нашей послевоенной Арктике, не принято было писать в газетах и сообщать по радио. Слово «Арктика» в течение многих лет являло собой синоним слова «секретно», даже абсолютно безобидная монография «Птицы Чукотки» несла на себе гриф секретности! В послевоенном мире было неспокойно, шла «холодная война», грозившая в любое мгновение перейти в «горячую», и Заполярье, Ледовитый океан были в той войне передовой линией, границей раздела между двумя противостоящими друг другу супердержавами.

Все воздушные рейсы над Центральной Арктикой, сколько бы их ни было, естественно, проходили как бы под рубрикой «Под нами Северный полюс». Но со временем в обиход вошла броская, диковинно звучащая фраза: «Над нами полюс» — началась эра плаваний под арктическими льдами американских и советских атомных подводных лодок (это случилось на рубеже 50—60-х гг.). Сначала лодки лишь проплыли подо льдами, затем стали всплывать точно на полюсе, в полыньях и разводьях между дрейфующими полями, а то и преодолевая многометровую ледяную толщу.

В 1968 г. заветной точки достигла американо-канадская группа, использовавшая оригинальное транспортное средство — мотонарты. Это событие явилось стимулом к возрождению напрочь забытой, казалось бы, в век техники идеи: дойти до полюса с помощью обыкновенных, собачьих нарт и собственных ног, вставленных в лыжные крепления! Именно таким «куковско-пириевским» способом путешествовали поперек всего Ледовитого океана, от Аляски до Шпицбергена, с «заходом» на полюс четверо англичан во главе с Уолли Хербертом. Проведя в пути 477 дней (включая зимовку в лагере, разбитом на дрейфующем льду), эта группа побывала в точке полюса 5 апреля 1969 г.

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей, Не вынеся тягот, под скрежет якорей, Мы всходим на корабль, и происходит встреча Безмерности мечты с предельностью морей.

В этих стихах Шарля Бодлера, переведенных Мариной Цветаевой, вся суть жажды свершений, во все времена владевшей человеком. Бескрайность мечты не может мириться с ограниченностью ландшафта, акватории, материка, океана, самой планеты Земля. Мечта ненасытна, неутоляема. Тем, кто жаждет полюса, не хватает именно его!

Вот почему и сегодня к нему устремляются люди. На атомных кораблях, подводных и надводных, на аэропланах и снегоходах, с собаками и просто пешком. На Северном полюсе побывали уже и целые экспедиции спортсменов-лыжников, и храбрецы-одиночки, и мужчины, и женщины, и французы, и японцы, не говоря уже о представителях «законных» арктических государств. 6 мая 1989 г. сюда пришли семеро наших путешественников во главе с полковником Владимиром Чуковым.

Последнее достижение нужно считать из ряда вон выходящим: они двигались на лыжах, неся на плечах и волоча за собою на саночках все необходимое снаряжение и припасы. К ним не прилетали, как ко всем их предшественникам, самолеты, чтобы сбросить с воздуха очередную порцию продуктов и топлива. У них не было собак, для них не проводилась по маршруту специальная ледовая разведка. Группа двигалась только по компасу, не зная ледовой обстановки впереди, натыкалась на непреодолимые гряды высоких торосов, на широкие полыньи, которые приходилось либо обходить, либо переплывать на маленькой надувной лодке, а то и ждать, пока не сомкнутся берега «реки», как бы текущей посреди Ледовитого океана. Шестьдесят пять суток продолжался этот редкостный эксперимент на выживаемость в автономном арктическом походе, один из его участников, Александр Рыбаков, умер, не выдержав сверхнапряжения, но через несколько дней его товарищи все-таки осуществили свою и его мечту. А весной 1990 г. с блеском повторили этот маршрут.

«…У каждого должен быть свой Полюс!» — эти слова обычно приписывают И. Д. Папанину, однако, скорее всего, в том или ином варианте они звучали в умах и сердцах людей еще в стародавние времена. Те, для кого «своим» стал именно Северный полюс, вряд ли смогут убедительно ответить на вопрос, что их туда влечет. Одни желают узнать себе истинную цену, проверить собственные возможности, позволяющие порой сделать невозможное, сотворить чудо, вернуться с того света (как легендарный Мюнхгаузен вытащил некогда себя из трясины за косичку парика). Другие повторят слова, сказанные, по преданию, одним альпинистом-первопроходцем: «Я лезу на Эверест, потому что он существует». Третьи отшутятся: «Мы уходим во льды, чтобы на Большой земле нам не надоедали дурацкими вопросами — зачем, для чего да почему».

Важно одно: сегодня, как и десять, двадцать, пятьдесят лет назад, к Северному полюсу идут, едут, плывут, летят. К слову, о полетах. Я еще не рассказал о том, как летели к полюсу на дирижаблях. А одна такая история и занимательна, и поучительна, и драматична, и отнюдь не до конца разгадана.