Статистика:

Search

К шедеврам мировым мы наш полет направим, В торжественный Версаль, в сияющий Марли, Что при Людовике свой облик обрели…

(Жак Делиль. «Сады»)

…Освещенная вещь обрастает чертами лица…

(Иосиф Бродский)

 

Явление героя

 

Этим шедевром невозможно не восхищаться. Приблизившись к Вер­салю, вы видите, как яркое солнце заливает Версальский дворец и высве­чивает во всей красоте и необъяснимой прелести полные изящества ли­нии его строений на фоне беспокойной прозрачной зелени парка и лег­ких, словно сотканных из воздуха, бассейнов.

Нельзя не согласиться, что Версаль — это чудо света и бесценный дар французской нации всему человечеству. Минуя Парижское авеню, вы проходите площадь Оружия и оказываетесь перед высокими парадны­ми воротами, врезанными в изящную черно-золотую решетку. На пло­щади Министров вас встречает памятник Людовику XIV. Его установи­ли через сто двадцать лет после смерти Короля-Солнца, в 1835 году. Вос­седающий на коне король величественно и строго смотрит на перемен­чивый мир, на свое творение, символ мощной государственной власти, Версаль.

Когда в 1624 году Людовик XIII торжественно въехал в свой новый небольшой замок, выстроенный на холме среди бескрайних лесов на западе Парижа, еще ничто не предвещало Версалю будущей легендар­ной судьбы. Молодой и честолюбивый Людовик XIV в начале своего царствования не мог даже предположить, что ему удастся преобразо­вать замок отца до такой степени, что он превратится в самый боль­шой и роскошный дворец Западной Европы с его легендарными сада­ми и своеобразным королевским городком. Людовик XV, а затем Людовик XVI с особым трепетом относились к наследию, оставленно­му Королем-Солнцем. Они привносили свои изменения в соответствии с веяниями эпохи и по-своему обогащали его.

И все же потребовалось еще около двух столетий непрестанных тру­дов для того, чтобы превратить заболоченную местность в одно из прекраснейших мест на земле. Казалось, что Революция не пощадит Версаль, однако в это время он уже перестал символизировать ненавист­ную абсолютную монархию. В результате почти все великолепные ар­хитектурные памятники остались нетронутыми. Французский народ осознал, что многие поколения художников, архитекторов, скульпто­ров — величайших мастеров своего времени — оставили здесь бесцен­ное художественное достояние страны.

Как мечтал создатель этого шедевра Король-Солнце, эта сокро­вищница в настоящее время открыта для посетителей со всех уголков Земли. Конечно же, это восторженные посетители; они любуются не­обычайной красотой, испытывают радость от общения с истинным искусством и проникаются особым духом Парижа — духом любви, ибо даже тот, кто никогда в жизни не бывал в Париже, не может не проникнуться его обаянием, обаянием ностальгии. Для русского чело­века Париж — город, обладающий особой неповторимостью и при­влекательностью, любой его посетитель оказывается во власти чудных грез, напоминающих разноцветные прозрачные крылья легкой бабоч­ки. Поистине Париж — лучший город на свете, ибо он — это любовь и так же разнообразен, как любовь. Каждый русский человек испыты­вает чувства, подобные тем, что описал Максимилиан Волошин в сво­их чудных стихотворениях, посвященных Парижу:

На старых каштанах сияют листы, Как строй геральдических лилий. Душа моя вузах своей немоты Звенит от безвольных усилий. Я болен весеннею смутной тоской Несознанных миром рождений. Овей мое сердце прозрачною мглой Зеленых своих наваждений! И манит, и плачет, и давит виски Весеннею острою грустью… Неси мои думы, как воды реки, На волю, к широкому устью! Перепутал картыя пасьянса, Ключ иссяк, и русло пусто ныне. Взор пленен садами Иль-де-Франса, А душа тоскует по пустыне. Бродит осень парками Версаля, Вся закатным пламенем объята… Мне же снятся рыцари Грааля На скалах суровыхМонсальвата. Мне, Париж, желанна и знакома Власть забвенья, хмель твоей отравы! Ах! В душе — пустыня Меганома, Зной, и камни, и сухие травы…

Создание, постройка и оформление Версальского замка были навея­ны мифами о Солнце и Аполлоне, а потому он поистине излучал сияние французского классицизма. Для всех последующих поколений замок был и остается до сих пор местом встреч самых представительных людей современного мира.

В XVII столетии светская власть, подражая власти церковной, захоте­ла влиять на умы людей и общественное сознание. Короли представляли себя людьми особой породы, более высшего порядка, нежели все ос­тальные. Само Божественное провидение своей волей вознесло их над простыми смертными.

Людовик XIV являлся самым могущественным европейским монар­хом, поэтому пышное возвеличивание власти стало частью его полити­ческой программы.

Сначала королевский дворец планировали построить в Париже. Для этого из Италии был вызван сам великий Бернини. Однако этот гран-

диозный замысел так и не был осуществлен. Волей судьбы символом абсолютной монархии стал Версаль.

Людовик XIV действительно являлся самым великим французским королем, не имеющим себе равных в истории. Его царствование было самым долгим — 54 года, и период его правления вошел в историю под названием «Золотой век». Это время представляло собой классический образец абсолютной государственной власти. Государственное устрой­ство Франции того времени, как это ни парадоксально звучит, можно уподобить «советскому строю». Конечно, общественные порядки меня­ются, меняются наименования правителей; их можно называть по-разному — королем, генеральным секретарем, председателем, но суть от этого не меняется, и институт государственной власти оказывается анало­гичным, что во Франции XVII столетия, что в России сталинских времен. Символы в искусстве также оказываются аналогичными.

Для доказательства подобной точки зрения сначала вскользь упомя­нем о наиболее сходных моментах в истории двух стран. Людовик XIV ограничил полномочия парламента, лишив его всякого влияния на ход государственных дел. Парламент мог только регистрировать законода­тельные акты, но не решался даже попробовать внести в них какие-либо поправки. Временами проводились громкие судебные расследования, как, например, дело министра финансов Никола Фуке (судебный про­цесс «об отравлениях»), причем к ответственности привлекались при­дворные, титулованные особы. Все население страны, включая также дворянство, было обязано выплачивать обязательный подоходный на­лог — капитасьон. В критический момент войны между Францией и Ис­панией король обратился за поддержкой ко всем своим подданным. Помните: «Братья и сестры…»?

Режим абсолютной власти регулярно повторяется в истории. Для Франции это было именно время правления Людовика XIV.

Могущество монарха прослеживается во всем. Вот, например, коро­левская спальня в Версале. Здесь в течение многих лет король пробуж­дался ровно в 8 часов утра и неизменно отходил ко сну около полуночи.

Рядом расположена Галерея зеркал, или Большая галерея. Ее длина 75 мет­ров, ширина 10 метров. Солнечный свет струится из 17 огромных окон и отражается в огромном панно, составленном из 400 зеркал. Каждый вечер здесь отражалось пламя 3 тысяч свечей, которые зажигались во время различных торжественных событий, дворцовых праздников, при­емов иностранных послов, а цель преследовалась одна — показать сим­вол идеального могущественного монарха.

На памятной медали, выпущенной в 1663 году, Людовик XIV пред­стает в образе Аполлона, который спускается с небес на землю. В правой руке он сжимает рог изобилия, в левой — оливковую ветвь, вечный символ мира и благоденствия. На одной стороне медали можно уви­деть надпись: «В какие счастливые времена мы живем», на другой — «Не многим равный».

Дитя, дарованное Богом

Король был наместником Бога на Земле. В представлениях француз­ского народа тело короля всегда являлось священным, и даже тогда, когда у личности, воплощающей королевскую власть, наблюдалось яв­ное отсутствие разума, как в случае с Карлом VI. Залогом личности ко­роля было его тело, а для подданных оно являлось залогом любви.

Еще большую святость королевская личность приобретала после та­инства миропомазания. Король получал непосредственную связь с Цар­ством Божиим, «когда на голову его надевают корону, а его груди, рук, носа, век касаются елеем, творя крест». Людовик XIV прошел эту цере­монию в раннем возрасте, и коронация в полной мере отразила значе­ние ритуала. Артур Юнг подчеркивал, что в 1788 году средний француз «любит короля до самозабвения». Что же касается людей, живших в 1654 году, то они испытывали не просто почтение; это была самая настоящая любовь.

Конечно, священное миропомазание не в силах превратить короля в святого, словно сошедшего с витражей, но это таинство взывает к Божией благодати, которую Господь ниспосылает королю. Король, разу­меется, человек, а значит, грешен, как и любой самый последний из его подданных. Однако с помощью молитвы и размышления помазанник Божий находит связь в Ином мире со своим внутренним «я», и это служит подтверждением его исключительности, «особости».

От короля не требуют быть ангелом, хотят лишь, чтобы он подра­жал Иисусу Христу. Проповедники сравнивают короля с царем Дави­дом. Священное Писание, в свою очередь, рассматривает Христа не толь­ко как Бога, пастыря и пророка, но и как царя. То есть в таинстве миро­помазания власть небесная и власть земная сливаются воедино, а вопло­щение через королевскую личность соединяет их уже бесповоротно. В. Волков отмечает: «Королевская власть не безлика и восходит к зара­нее созданному образцу. В королевской власти всегда есть та частица, которая умирает и воскресает, — сын, который приходит на смену отцу, человек, созданный по образу и подобию Божию. В ней есть жизнь». Миропомазание монарха, таким образом, можно считать божествен­ным залогом для каждого подданного, и оно оставляет на священном теле монарха как духовный, так и материальный знак, который стереть ничем невозможно.

Людовик XIV был долгожданным ребенком. Его отец женился на Анне Австрийской в 1615 году, и в течение 22 лет их брак не был осчаст­ливлен рождением наследника. Вся богомольная Франция считала сво­им долгом вступить в сговор с самим Небом, чтобы вымолить себе будущего короля. Глава братства Сен-Сюльпис господин Олье не толь­ко усердно молился, но и стегал себя хлыстом. Основательница конг­регации Воплощенного Слова Жанна Матель предсказывала рожде­ние наследника. Предстоящую беременность королевы предсказывала 13-летняя кармелитка из Бургундии. Маргарита Париго, в постриге — Маргарита от святых даров. Этой девочке в видении явился сам Иисус Христос в образе младенца и приказал ей молиться, потому что у Лю­довика XIII должен родиться наследник. Юная монахиня буквально произносила следующее: «Она (королева, которая в тот момент нахо­дилась в немилости у короля) будет иметь его, потому что Иисус явил­ся ей младенцем», «он будет, ибо на то воля Иисуса, явившегося ей в образе младенца». Подобное видение повторилось еще два раза. Во второй раз монашенке вновь явился младенец Иисус и ясно сказал, что королева будет иметь сына. В третий раз Маргарита уже точно знала, что королева беременна, хотя тогда еще никто не мог знать об этом, включая самого Людовика XIII.

Зачатие произошло в Лувре 5 декабря 1637 года. Людовик XIII воз­вращался из своего охотничьего замка в Версале и остановился у ворот монастыря, чтобы немного поговорить с Луизой де Лафайетт. Когда- то она была королевской фавориткой, но стала прилежной послушни­цей и постоянно молилась о примирении королевской четы. Внезапно разразилась сильная гроза, капитан королевской гвардии уговорил ко­роля не двигаться дальше и поужинать в Лувре. Людовик XIII остался в ту ночь в покоях королевы, а через девять месяцев, ровно день в день, у Анны Австрийской родился сын.

Вся Франция в едином порыве молилась за чудесное дитя. Симон Шампелу писал: «Новый король появился на земле, новый свет вспых­нул во Франции». Людовик XIII говорил, не в силах скрыть волнение: «Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после 22 лет супружеской жизни и четырех несчастных выкидышей у моей супруги». Французы немедленно про­звали этого принца Людовиком Богоданным и не прекращали молитв за него.

Людовик XIII обожал своего сына и испытывал ужасную ревность, если ребенок первым делом устремлялся к матери, а не к нему. Он радо­вался каждому знаку внимания со стороны дофина. Сын тоже очень любил своего отца, хотя и мало знал его: ведь ЛюдовикXIII умер, когда его сыну было всего пять лет. Однако образ отца навсегда сохранился в сознании Людовика XIV, сначала ребенка, затем подростка, взрослого мужчины и старика. Всем известна верность молодого короля кардина­лу Мазарини. Она продолжалась до самой смерти кардинала. На самом деле это была верность памяти отца, который по своей воле выбрал Мазарини первым министром и крестным отцом наследника престола.

Король с твердостью отверг все планы и возражения своих архитек­торов и заставил их выказать максимум уважения к маленькому охот­ничьему домику Людовика XIII, расположенному в самом центре Вер­сальского ансамбля. Это еще одно проявление верности и сыновней любви. Даже умирая Людовик XIV высказал свою последнюю волю — положить свое сердце у иезуитов на улице Сент-Антуан, рядом с серд­цем отца.

Детство короля — это не безоблачное детство простого ребенка: оно всегда организовано и продумано до мелочей. В пять лет король не просто занимает трон, он не кукла и не театральный актер. Он никогда не играет, но всегда воплощает короля. Даже невнятно сказанные дет­ские слова обретают силу закона.

Конечно, король в пять и в тридцать лет — это совершенно не одно и то же, но все поступки и действия Людовика XIV, по словам посланца Венеции Контарини, предвещают великого короля. С юных лет король умел себя держать поистине величественно. Например, когда иностран­ные послы на приеме, устроенном в Лувре, обращались к регентше, ре­бенок явно их не слушал, но когда они поворачивались к нему, он весь обращался в слух и являл собой воплощенное внимание.

Аудиенции и поступки предвосхищали будущего абсолютного мо­нарха. Задолго до Фронды юный Людовик уже ясно представлял себе своих врагов. Он был уверен — это главные вельможи Франции, кото­рые с 1643 года объединились в группировку, высокомерно названную ими «Значительные», и желали навязать собственный, откровенно эго­истический закон. Это судейские чины, которые начали поднимать го­лову после 1648 года и стремились взять под свой контроль монархию.

Маленький король умел молчать и хранить верность тому, кто его преданно любит. Первый камердинер короля Лапорт поистине обожал своего повелителя. Он писал в 1649 году: «Что бы я ни сказал ему, он никогда не выказывал мне неприязни: даже больше, когда он хотел спать, он желал, чтобы я положил голову на подушку рядом с его головой, и если он просыпался ночью, он вставал и ложился рядом со мной; та­ким образом, я много раз переносил его спящего обратно на постель».

Лапорт ненавидел Мазарини и настраивал против него Людовика XIV. Однажды кардинал проходил по галерее дворца в окружении много­численной свиты. Маленький король не смог удержаться от громкого возгласа: «А вот и султан!» Об этом инциденте немедленно доложили Его Преосвященству, а королеве-матери слова короля передал карди­нал. Людовик наотрез отказался сообщить, чью фразу он повторил, а то, что повторил, было для всех очевидно. Будучи еще слишком ма­леньким, король не мог оценить важности Мазарини для Франции. Нуж­на была Фронда для того, чтобы Людовик понял истинное положение вещей и начал восхищаться своим крестным отцом. Вольтер писал: «Мазарини продлил детство монарха на столько, на сколько смог». Вспомните, в романе А. Дюма «Двадцать лет спустя» мушкетеры не хо­тят называть первого министра иначе, чем «мужлан». Однако на самом деле этот человек не слишком знатного происхождения в душе был не просто благородным человеком, а истинным аристократом.

Вероятно, благодаря Мазарини стал возможен Версаль. Кардинал был скуп в отношении королевского дома, но изо дня в день он всеми силами развивал художественный вкус короля. Он учил крестника уме­нию отбирать все самое ценное, чтобы сделать из него настоящего лю­бителя и знатока искусства. Для Мазарини искусство являлось воплоще­нием всего вечного, причем понятие искусства рассматривалось им до­статочно широко. Это могли быть старинные рукописи, украшенные миниатюрами, античные произведения искусства, приобретенные в Риме за баснословные деньги, и, конечно, картины великих художников. В то же время искусством было и то, что украшает ярким фейерверком обы­денную жизнь, все, что позволяет верно выбирать достойные развлече­ния, а также служит способом формирования истинных придворных и людей чести. Да, для двора не роскошь, а насущность балы с их вели­колепным убранством, искрящиеся иллюминации, воздушная зелень парков, временные триумфальные арки… Кардинал выписал из Италии певицу Леонору Барони, кастрата-дисканта Атто Мелани, виолонче­листа Лаццарини, композитора Луиджи Росси и управляющего теат­ральными механизированными декорациями Джакопо Торелли. Его Преосвященство старался внедрить итальянскую оперу, настойчиво предлагая партитуры Кавалли. И не имеет значения, что Людовик имел собственные вкусы и пристрастия и мягко уклонялся от подобной ори­ентации: он предпочитал Перро, а не Бернини, Люлли, а не Кавалли. Все же в целом вкусы и пристрастия короля были сформированы кар­диналом Мазарини. Его влияние было столь сильным, поскольку объек­том этого влияния являлась чистая и открытая детская душа.

В то время, когда сверстники юного короля совершенствовались в зна­нии латыни у иезуитов, Людовик с ужасом наблюдал, как его народ раздирают противоречия гражданской войны. В это время он перенес неисчислимое количество нравственных страданий. Однако он был че­ловеком слишком утонченным, чтобы помнить зло и затаить обиду.

Гражданские войны фатальным образом отразились на психике коро­ля. У него возникло неистребимое желание установить такой жесткий порядок, который способствовал бы проведению нужной социальной и культурной политики. Именно из-за Фронды король невзлюбил Па­риж, и только это определило его решение построить Версаль и посе­литься в нем.

Фронда сформировала интеллект, характер, здравомыслие, память и волю Людовика. Из ребенка он превратился во взрослого человека, из маленького короля — в величайшего монарха. Вместо того чтобы по­губить монархию, Фронда лишь влила в нее новые силы.

По своей сути Фронда была восстанием привилегированных людей, избалованных взрослых. Они не являлись жертвами государственного кризиса и не были доведены в моральном отношении до полной безыс­ходности. Они настолько высоко вознеслись, что потеряли головы. Пра­вительство больше не хранило верность королю, и даже духовенство разделилось. Во Фронде принимали участие герцоги и пэры, иностран­ные принцы и узаконенные принцы-бастарды. Помимо принцев крови вроде де Конде и де Конти, в восстании участвовали все, вплоть до сы­новей и внуков французских королей! Прикрываясь якобы ненавистью к Мазарини, они открыто участвовали в мятеже.

Мазарини подробно объяснил Людовику детали предыдущих мяте­жей — от смерти Генриха IV до заговора Сен-Мара. Король сделал вывод, что Фронду можно легко объяснить конъюнктурными сообра­жениями, но отсюда следовал единственно правильный вывод: полити­ческое легкомыслие знати породила сама система. Король, не торопясь, разбирал каждый случай — наказать или простить. Он хотел найти наи­лучшее решение, что несказанно поражало общество.

Из прошлого шли нити в настоящее, и король хотел построить из него будущее, предупредив возможные бедствия. Франция не мыслит себя без знати, однако по-настоящему мудрый король не должен ока­зывать знати покровительство, ничего не требуя взамен. Он обязан из­бавлять государство и нацию от непостоянства знати. Значит, требует­ся создать особую структуру двора, закрепив за ним статус официаль­ного института для того, чтобы знать не только постоянно находилась под надзором, но и стремилась служить в свите короля, возглавлять его армии и постоянно надеяться на новые благодеяния, которые, впрочем, не могут расцениваться по тарифу, равно как и оплачиваться сверх меры. Мудрый правитель оставляет за собой право воздавать по заслугам, щедро вознаграждать за достойные дела, а также за верность и предан­ность монарху и государству.

Двор будет действенным как социальный институт, по мысли Лю­довика XIV, только при условии, если все приближенные особы будут жить здесь же, при дворе. Днем и ночью они должны находиться в не­посредственной близости от короля. Для этой цели Париж явно не подходит. Сначала предпочтение оказывается Сен-Жермену, где раз­мещается большая часть близких королю людей, а затем Версалю, постройки которого образовали целый город. Королю неведом страх, не он гонит его из столицы. Это диктует насущная необходимость держать знать под контролем.

Во времена Фронды в Париже было так же неспокойно, как и во времена Варфоломеевской ночи. Дважды в спальню юного короля вры­вались мятежники, и дважды ему тайно приходилось покидать дворец. У Людовика с тех пор развилась боязнь толпы, и он так и не смог изба­виться от нее до конца своих дней. Хотя, конечно, дело было не столько в Париже, сколько в Пале-Рояле. Это строение, размещенное в самом центре города, нисколько не напоминало крепость. Его с легкостью мож­но было окружить и захватить. Едва установилось подобие спокойствия, Анна Австрийская и кардинал Мазарини перебрались в Лувр. Здесь Людовик провел восемь лет и переехал в Сен-Жермен только после смер­ти матери.

Король терпеть не мог толпы, если только это не были дисциплини­рованные парады войск; он не мог выносить закрытые пространства, где так не хватало воздуха. Людовик не мог жить без свежего воздуха и всегда спал с открытыми окнами.

Это обстоятельство доставило немало неприятностей мадам де Ментенон, которая не переносила холода и мучалась от ревматизма.

В Лувре, конечно, было больше воздуха, чем в Пале-Рояле, но мень­ше неудобств от этого не становилось, и король приказал оборудовать для себя апартаменты в Тюильри. Как прекрасно там было заходящее солнце; король любил любоваться этим зрелищем. Добрейший садов­ник Ленотр употребил все свое умение и разбил прекрасный сад возле дворца. Каждый день король любовался деревьями и цветами, и эта страсть к природе сопровождала его всю жизнь. После Лувра и Тюиль­ри Людовик остановил выбор на Сен-Жермене: здесь было еще больше воздуха, больше деревьев и больше цветов. Что же касается Версаля, то он и вовсе построен среди лесов и полей, вне городских стен.

Замысел строительства Версаля возник у короля давно. Людовик воплощал свою мечту: жить в таком благодатном месте, где много света, воздуха, солнца, деревьев, цветов и плодов. Монарх любил про­гулки и охоту, игры, спокойную, размеренную жизнь и природу.

Начиная с 1666 года король все чаще и на более длительное время покидал Париж и не испытывал желания туда возвращаться.

Даже если принять сомнительную точку зрения о том, что фрондер­ский Париж действовал на короля, мягко говоря, угнетающе, то прави­тель отплатил добром за зло (как это было в его духе!). В Париже оста­лись знаменитые строения, созданные в царствование Людовика XIV: Главный госпиталь, королевский Дом инвалидов, национальная ману­фактура «Гобелены», академии, обсерватория, королевский сад редких растений, квадратный двор и восточная колоннада Лувра, ворота Сен- Дени и Сен-Мартен, Королевский мост, Вандомская площадь, Коллеж четырех наций. Хотя, конечно, забота о городе и стремление украсить его, возможно, диктовались страхом перед ним и неприязненным к нему отношением.

Историки любят писать, что Король-Солнце жил обособленно в зо­лотой клетке Сен-Жермена или Версаля и покидал ее лишь затем, чтобы завоевать очередной город Фландрии. Учебники пестрят сентенциями, что король постоянно жил в Версале и был оторван от народа. Его считали чудовищно эгоистичным, безразличным и надменным. Не сто­ит, однако, забывать о том, что в молодые годы человек может нако­пить опыт на всю последующую жизнь. Так, Бетховен почувствовал первые признаки надвигающейся глухоты в 27 лет, и тем не менее он сохранил до старости память о звуках и шумах; он явно слышал звуча­ние оркестра при исполнении своих симфоний. Нечто подобное про­изошло с Людовиком во время Фронды. Он навсегда понял и оценил размеры и характер своего королевства.

Путешествия монархов по королевству в зените славы не способству­ют развитию кругозора. Познавательная цель здесь начисто отсутству­ет. Его Величество может лишь любоваться тем искусственным миром, который ему добросовестно представляют: чистенькие образчики ре­месел и представителей социальных классов, города, которые способны

польстить его самолюбию, и наиболее богатые кварталы городов. Как образец такого очковтирательства можно рассматривать путешествие Екатерины Великой в Таврию. По пути следования царицы Потемкин сооружал новенькие чистые деревни, где обитали сытые крестьяне. Они и приветствовали Екатерину, выражая радость и верноподданнические чувства. Почти немедленно этот поселок демонтировался, но через не­которое время Екатерину снова встречала та же бригада мужиков, по­хожих на предыдущих как близнецы, все на тех же деревенских улицах, чистеньких и процветающих.

Но это происходит только в зените славы. Когда же молодой король проезжает по Франции времен Фронды, нет никого, кто мог бы подсу­нуть ему нечто подобное. Нет миражей, нет иллюзий, нет искаженного представления о жизни людей. Во времена волнений Людовик объездил вдоль и поперек весь Парижский бассейн. К концу 1652 года он открыл для себя, помимо Иль-де-Франса, Пикардию, Верхнюю Нормандию, Шампань, Бургундию. Пуату, Гиень, Анжу, Берри, Сомюр и долину Луа­ры. Итак, за 6 лет—12 провинций! Королевские поездки по стране могли сравниться разве что с путешествиями ремесленников, если и не по про­должительности, то уж точно по длине маршрута. К тому моменту, ког­да Людовик начал царствовать самостоятельно, он посетил в общей слож­ности 20 провинций. Поездки короля по Франции привели к умиротво­рению в государстве, и это явилось самой большой заслугой монарха.

Первое путешествие — в Нормандию — преследовало цель заставить подданных дать королю клятву верности. Это не составило большого тру­да, так как жители Руана сами избавились от фрондерки мадам де Лонгвиль, чтобы встретить своего монарха. Священник отец Полен так опи­сывал событие: «Это милость — увидеть короля. Во Франции это самая значительная и самая большая милость. И действительно, наш король умеет быть величественным, несмотря на его двенадцатилетний возраст; он светится добротой и нрава он легкого, движения его грациозны, а лас­ковый взор его притягивает сердца людей сильнее, чем приворотное зе­лье. Вся Нормандия попала под обаяние его взгляда».

В Бургундии королевское войско осадило Бельгард. Осажденные при­слали гонца и передали через него, что из уважения к Его Величеству в течение целого дня они не будут стрелять. Солдаты короля, услышав это, закричали: «Да здравствует король!» Самое невероятное, что сол­даты с враждебной стороны вылезли на крепостную стену и с не мень­шим воодушевлением и радостью кричали: «Да здравствует король!» После этого с городом начались переговоры, и к досаде фрондеров он сдался.

Вся Франция радовалась тому, что наконец отошла от Фронды. Ве­роятно, в эти дни Людовик в полной мере понял утверждение Гроция, который говорил, что Франция — самое прекрасное королевство после Царства Божьего. В эти дни король узнал свою страну такой, какая она есть, без прикрас.

Страна устала от бесконечных раздоров. С 1653 года Мазарини от­правлял в провинции королевских посланников, которые преследовали две цели: заставить быстро навести порядок и добиться своевременной уплаты налогов. Король подписал 17 налоговых указов и 20 марта пред­ставил их на утверждение парламенту. Парламентарии предложение приняли, но уже на следующий день потребовали созыва новой ассамб­леи, так как присутствие на ней короля препятствовало «свободе выска­зываний». В начале апреля протест продолжал нарастать, и вот насту­пило знаменитое 13 апреля.

Эрнест Лависс в своей «Иллюстрированной истории Франции» пи­шет: «Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистриро­ваны в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый прези­дент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, гово­рит в ответ: «Государство — это я!»» Однако в век утонченных нравов и цивилизованности подобная сцена не представляется возможной. Лю­довик никогда не смог бы произнести такую фразу хотя бы потому, что не мыслил подобным образом и всегда привык быть слугой государ­ства, в крайнем случае его основной опорой. Он воплощает королев­скую власть, что само по себе не является легким трудом.

Как бы то ни было, но парламент, проглотивший неудовольствие таким странным поступком Его Величества, был поставлен на место и уже никогда больше не стеснял короля в его действиях внутри госу­дарства.

В 1650-е годыу короля начала зарождаться мысль о Версале. Прежде всего этому способствовало установление очень жесткого ритуала. Дю­буа так писал об утренних королевских процедурах: «Тотчас, как только он просыпается, он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Гос­поду, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестя­щие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в сво­ей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не само­го старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появля­лись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню… Затем он проходил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Все еще будучи облаченным в халат, Людовик под­ходил к вельможам, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Король снова молился Богу вместе со всеми присутствующими, которые становились на колени. В это время гвар­деец, стоявший на посту возле двери, следил, чтобы никто не потрево­жил молитвы короля. Только после этой процедуры король причесы­вался, просто одевался (в голландский камзол и саржевые панталоны) и шел заниматься верховой ездой, фехтованием, метанием копья. Пос­ле этого король переодевался и завтракал. Перекрестившись, он подни­мался к кардиналу Мазарини, «который жил над его комнатой, распо­лагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», беседовал с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов»». Король от­шлифовывает в это время манеры и делает их поистине совершенными. Двор и монарх действуют необычайно слаженно, и благородное пове­дение одних способствует развитию благородных чувств у других. Со­временники считали, что страна наконец достигла наивысшего уровня цивилизации.

9 июля 1660 года в Сен-Жан-де-Люзе состоялась свадьба Людови­ка XIV и испанской принцессы Марии-Терезии. Королю должно было исполниться 23 года. Естественно, возникал вопрос: что он теперь наме­рен делать. Еще долгие десятилетия находиться под опекой кардинала и стать похожим на ленивых королей, к которым он испытывал в детстве неприязнь, либо расстаться с кардиналом, сделавшим для страны так много, что его проступки меркли по сравнению с заслугами? Вероятно, сам Бог разрешил этот вопрос, и Мазарини ушел со сцены как верный слуга, в самый подходящий момент: в ночь с 8 на 9 марта он умер.

Кардинал скончался в два часа ночи, и уже в тот же день король собрал своих министров. Мадам де Лафайетт пишет: «Над всем и вся еще витала тень кардинала, и казалось, что все помыслы короля только и были направлены на то, чтобы вести себя в духе его наставлений. Эта смерть давала большую надежду тем, кто мог рассчитывать занять пост

министра; они, по-видимому, считали, что король, который еще со­всем недавно позволял полностью управлять и государством, и своей собственной персоной, доверится, вероятно, министру, который будет заниматься исключительно общественными делами и не станет вмеши­ваться в личные дела короля. Им и в голову не приходило, что человек мог оказаться совсем непохожим на самого себя и что он, отдававший до сих пор королевскую власть в руки премьер-министра, вдруг захочет в своих руках сосредоточить власть короля и премьер-министра».

Людовик принял окончательное решение: лично управлять государ­ством, полагаясь исключительно на себя. Придворных он попросту вы­проводил, объявив, что вызовет их, когда ему потребуются их советы. Весь облик Людовика выражал благородство, силу и непреклонность. Возможно, он был чересчур резок, но это было намеренно: король хо­тел привести вельмож в замешательство.

Аббат де Шуази замечает о короле: «В возрасте двадцати двух лет он приступил к управлению государством, и это не показалось ему обреме­нительным. Его ум, который скрывался до этого под скромным обли­чьем детского простодушия, проявился полностью: он изменил поря­док ведения дел, подобрал министров, учредил регулярные советы и, отдавшись всецело государственным делам, даровал покой своим на­родам, удивил Европу своими способностями и одаренностью, кото­рых никто в нем не подозревал».

От Во-ле-Виконта до Версаля. Конец эпохи правления первых министров

17 августа 1661 года. Этот день был чрезвычайно душным и жарким. Даже земля растрескалась, а застывший раскаленный воздух обжигал все живое. Над дорогой, ведущей из Фонтенбло, поднималось густое черное облако пыли. Королевский кортеж пустился в путь в самое тяжелое время дня — в три часа пополудни. Окна карет, украшенных позолоченными дворянскими гербами, были наглухо закрыты. Придворные задыхались в своих наглухо застегнутых камзолах, накрахмаленных кружевах и тяже­лых париках. Дамы не могли найти спасения от едкого запаха лошадино­го пота и пыли, проникающей во все щели. Карета короля летела, словно на крыльях, уносимая шестеркой белоснежных лошадей. Рядом с коро­лем находились его мать, Анна Австрийская, и брат, герцог Филипп Ор­леанский. Охраняли процессию вооруженные мушкетеры и гвардейцы.

Путь королевского кортежа лежал в замок Во-ле-Виконт, что распо­лагался в 45 километрах от Парижа. Его владельцем был сюринтендант финансов Никола Фуке. Визит короля не был обычным событием. Этот день изменил историю Франции. В марте 1661 года умер первый ми­нистр Франции, кардинал Мазарини, и впервые за много лет молодому королю предоставилась возможность взять власть в свои руки. До сих пор король лишь официально считался правителем, тогда как реальная власть принадлежала первым министрам, чаще всего лицам духовного звания. Отец Людовика XIV, Людовик XIII, как политик ничего собой не представлял. Он целиком положился на политическую дальновидность сначала мудрого кардинала Ришелье, а затем, после его смерти, Маза­рини. Фактически правил первый министр, а королю оставалось лишь предаваться своему любимому развлечению — охоте. Собственно, для этой цели и был выстроен охотничий домик в Версале. На символ коро­левской власти он явно не тянул.

Что же касается Никола Фуке, то в течение 18 лет он служил кардина­лу Мазарини. Вернее, формально Фуке был подотчетен королю, а на деле обогащался сам и способствовал невероятному обогащению Ма­зарини, который ко времени своей смерти являлся владельцем более чем полумиллионного состояния.

Фуке, человек блестящего ума, умел в равной степени вызывать как чувство восхищения, так и откровенную ненависть. Он обожал поэтов, красивых женщин и изящное искусство, настоящий меценат, правда, забывший о том, что Меценат немыслим без Августа. Этот честолюби­вый человек не мог ждать чересчур долго, что являлось препятствием к достижению намеченных целей. Он с двух концов поджигал свечи сво­их немыслимо роскошных венецианских люстр. Он распоряжался ка­зенными деньгами и не считал обязательным придерживаться каких- либо правил; главное — достичь успеха любой ценой! Подобные каче­ства возбудили ненависть короля и завистливого министра Кольбера. Собственно, и сам Фуке усугублял свое положение тем, что обращался с министром как с бедняком, а с королем — как с недоразвитым подро­стком. Кроме того, Фуке, привыкший подкупать придворных дам, пред­ложил королевской фаворитке Луизе де Лавальер 200 тысяч франков. Женщина была оскорблена и заявила, что не уступит министру финан­сов ни за какие деньги, и немедленно рассказала Его Величеству о пред­ложении Фуке. Как может отреагировать мужчина на подобное заявле­ние? Это была поистине непоправимая ошибка Фуке.

Короля несказанно раздражали богатство Фуке, его необузданная гордыня и его герб. Герб был со значением: серебряный, с белкой (меж­ду прочим, в просторечии белка именуется «фуке»). Семейный девиз гласил: «Куда я только не взберусь?» Министр финансов мог купить все; он нанял лучших во Франции архитекторов, художников, оформите­лей и возвел дворец — предмет зависти влиятельнейших и богатейших правителей Европы.

Во владениях министра финансов находился дворец Во-ле-Виконт, способный поразить воображение самых тонких ценителей прекрасно­го. Именно Во-ле-Виконт поднял престиж своего хозяина на небыва­лую высоту. Три близлежащие деревни были разрушены, чтобы расши­рить строительную площадку. Команда, участвовавшая в строитель­стве, была просто неповторима: архитектор Луи Лево, художник Шарль Лебрен, скульпторы Франсуа Жирардон и Франсуа Ангье, садовник Андре Ленотр. Фуке, обладая изысканным вкусом, вникал в малейшие дета­ли архитектурного замысла, меблировки и внутренней отделки.

Строительные работы начались в 1656 году и продолжались три года. В них принимали участие 18 тысяч человек. Здесь же Лебрен организо­вал ателье по производству ковров, впоследствии ставшее королевской мануфактурой гобеленов. Расходы были беспредельными и превышали 18 миллионов ливров (то есть годовую зарплату 60 тысяч простых ра­бочих).

17 августа наивный безумец Фуке решил устроить королю праздник, незабываемый, превосходящий все известные до него во Франции. Что может быть глупее, чем показать властелину, что его подданный без­мерно богат и всемогущ!

У министра впереди долгие месяцы и годы, в течение которых будет достаточно времени для того, чтобы как следует проанализировать свои просчеты. А пока он демонстрировал гостям античные мраморные ста­туи, кариатиды в овальном салоне, картины Лебрена, на одной из кото­рых, кстати, была изображена Луиза де Лавальер, мебель, обитую пар­чой, и бесценные ковры.

Придворные осмотрели и центральную аллею, по обеим сторонам которой сто фонтанов различной высоты образовали две прохладные водяные стены. С холма можно было увидеть панораму дворца с двумя симметричными крыльями, террасами, бассейнами, статуями, узорами из травы и цветов на фоне красного гравия. Каменные белки резвились между лапами больших львов с добродушными мордами. Король и при­дворные осмотрели все, вплоть до огородов и сада с апельсиновыми де­ревьями. Пиршество тоже было роскошным. Гостей ждали 80 накрытых столов, 30 буфетов с 6 тысячами тарелок и 400 серебряными блюдами. На столе, предназначенном для короля, находился сервиз из чистого золота. Впоследствии посуда из этого сервиза по распоряжению короля была переплавлена для оплаты расходов на Тридцатилетнюю войну.

Три тысячи человек одновременно расселись за столы. Меню пора­жало самый изнеженный вкус: фазаны, орталаны, перепелки, куропат­ки, суп из раков, запеченные паштеты, сладости, фрукты, вина из всех провинций страны. Гастрономические расходы в общей сложности выливались в сумму, составляющую 120 тысяч ливров.

После захода солнца во дворце состоялась беспроигрышная лотерея с дорогими подарками — оружием, украшениями, произведениями искусства. Затем в естественном зеленом театре состоялся спектакль Мольера. Представление завершилось грандиозным фейерверком. 400 ламп в форме лилий освещали аллеи, по которым придворные воз­вращались во дворец для ужина. В два часа ночи Людовик решил отъез­жать. Когда кареты направлялись к огромным узорчатым воротам, все вокруг словно взорвалось от ослепительного фейерверка. Казалось, само небо треснуло и раскололось над головами. Лошади поднялись на дыбы, и их с трудом удалось сдержать.

Король был настолько взбешен, что едва не арестовал Фуке в его собственном доме. Только Анна Австрийская не позволила сыну нару­шить законы гостеприимства и удержала его от эмоционального по­ступка. Однако судьба Фуке была предрешена.

Финал драмы. Он был сыгран в Нанте, куда король пригласил Фуке под предлогом открытия Сессии Генеральных Штатов Бретани. Дели­катную миссию ареста сюринтенданта поручили Шарлю де Бац-Кас- тельмору, известному благодаря романам А. Дюма под именем д’Артаньяна.

Надо сказать, что три мушкетера, подвигами которых каждый увле­кался в детстве, не были плодом фантазии знаменитого писателя. Такие люди существовали в действительности. Подлинное имя Атоса — Арман де Сийер д’Атос д’Отевиль. Его отец был разбогатевшим торгов­цем, купившим дворянское звание. Портос, Исаак де Порто, служил в роте мушкетеров Его Величества. Арамис, Анри д’Арамиц, был муш­кетером под началом своего двоюродного брата Тревиля.

Д’ Артаньян родился в замке Кастельмор. Правда, замок — это слиш­ком сильно сказано. На самом деле Кастельмор — маленький домишко, неоднократно перестраивавшийся. Никогда в этом доме не видели до­статка. После того как в 1664 году бравый гасконец стал мушкетером, его судьба была неразрывно связана с сильными мира сего. В течение 30 лет он исправно выполнял самые деликатные поручения и погиб при осаде Маастрихта в июне 1673 года.

4 сентября 1661 года Людовик пригласил к себе д’ Артаньяна и отдал приказ об аресте Фуке. В письме к матери король сообщал: «Сегодня утром сюринтендант пришел, как обычно, работать со мной, и я бесе­довал с ним то об одном, то о другом, делая вид, что ищу бумаги. Это продолжалось до тех пор, пока я не увидел д’ Артаньяна во дворе замка. Тогда я отпустил сюринтенданта».

Д’ Артаньян арестовал Фуке. Он был посажен в карету вместе с че­тырьмя офицерами-мушкетерами. Через некоторое время к ним при­соединились еще 100 человек охраны. Так конвоировали бывшего ми­нистра — как опасного государственного преступника. Расправа с сюринтендантом раскрыла значение политического наследия Ришелье и Ма­зарини для неограниченной королевской власти. Их идеи легли в основу здания абсолютной монархии, которое Людовик XIV перестроил по своему образу и подобию.

Королевская символика. Король-Солнце

Еще за двадцать лет до переезда в Версаль своим символом король избрал солнце. Это произошло чисто случайно, но прозвище Король- Солнце закрепилось за монархом в веках. Сам король так писал в своих «Мемуарах»: «Я выбрал эту эмблему для турнира и с тех пор ее исполь­зую, и теперь ее можно видеть в самых разных местах. Я подумал, что, если не обращать внимания на некоторые мелочи, она должна была символизировать в какой-то мере обязанности короля и постоянно по­буждать меня самого их выполнять. За основу выбирается Солнце, ко­торое по правилам эмблематики считается самым благородным и по совокупности присущих ему признаков уникальным светилом, оно сия­ет ярким светом, передает его другим небесным светилам, образующим как бы его двор, распределяет свой свет ровно и справедливо по разным частям земли; творит добро повсюду, порождая беспрестанно жизнь, радость, движение; бесконечно перемещается, двигаясь плавно и спо­койно по своей постоянной неизменной орбите, от которой никогда не отклоняется и никогда не отклонится, является, безусловно, самым жи­вым и прекрасным подобием великого монарха. Те, кто наблюдали, как я достаточно легко управляю, не чувствую себя в затруднительном по­ложении из-за множества забот, падающих на долю короля, уговорили меня включить в центр эмблемы земной шар — державу — и для души надпись «Nec pluribus impar» («Не многим равный»); считая, что мило польстили амбициям молодого монарха; что раз я один в состоянии справиться с таким количеством дел, то смог бы даже управлять други­ми империями, как Солнце смогло бы освещать и другие миры, если бы они подпадали под его лучи».

Королевское солнце неверно было бы сравнивать с распространен­ным языческим символом; это скорее символ Божественного права и Божественной передачи власти. Идея монархического устройства по принципу Солнечной системы пронизывает общественное устройство, которое историки впоследствии назовут «просвещенным деспотизмом». Солнце освещает мир подобно тому, как свет разума просвещает чело­века, оно греет и дарует благосостояние и счастье.

Это была эпоха благочестивого гуманизма. Когда гости посещали Версаль, то видели предметы искусства, прославляющие короля, образ которого сливался с героями древней мифологии. Быть может, сам Людовик и не считал себя богом, но художники изображали его в одея­ниях и позах античных героев или богов античного Пантеона. Монарх предстает в образе то Тезея, то Геркулеса, то Персея, то Аполлона. Од­нако король не всегда Аполлон. Известно 328 медалей, прославляющих Людовика. Из них всего 17 изображают его в образе Аполлона, 218 — Марса, 88 — Юпитера и 5 — Меркурия. Поэтому, несмотря на большое количество сооружений, украшенных эмблемами бога Солнца — Апол­лона, любимая резиденция Короля-Солнца, Версаль, никогда не станет храмом Солнца в полном значении этого слова, хотя его боскеты — большое искушение для нимф, а хозяин Версаля — покровитель муз. И Солнце, и Аполлон — всего лишь символы.

Собственно говоря, восхваление — это всеобщее средство националь­ной пропаганды. Когда на пьедестал возносится Марс, это означает по­беды армии и славного воинства. Когда превозносится монарх-законо­датель, считается, что в государстве закон превыше всего. Воспевание Аполлона — это прежде всего похвала культуре.

Людовик создал огромное количество культурных учреждений, ко­торые существуют во Франции вплоть до сегодняшнего дня. Это время, названное историками «веком Людовика XIV», объединяет период ве­ликих королевских указов, восстановление морского могущества Фран­ции, строительство Версаля и организацию версальских празднеств.

8 марта 1663 года Шарль Лебрен, отозванный со службы у Фуке, стал директором новой королевской мануфактуры «Гобелены». Он возгла­вил целую бригаду художников, которая готовила эскизы для создания стенных ковров, представляющих эпизоды из жизни короля. Очень скоро под его руководством находились, по словам Жермена Бриса, «800 ра­ботников-ковровщиков, художников, скульпторов, золотых дел масте­ров, вышивальщиков — словом, всех, кто мог пригодиться для созда­ния роскоши и великолепия».

«Гобелены» стали самой значительной в мире фабрикой по произ­водству ковров, ювелирных изделий, мебели из красного дерева, худо­жественных картин и скульптур.

Один из 14 гобеленов, изображающих историю короля, подготовлен по эскизам самого Лебрена. Выполнил его Пьер де Сев-младший на стан­ке с вертикально натянутой основой. Здесь можно увидеть Людовика XIV, посещающего «Гобелены». Интендант строительства проводит короля по мастерским, показывает разнообразные работы, которые там выпол­няются. Среди особ, сопровождающих короля, — Кольбер и герцог Энгиенский. Господин Лебрен представляет монарху мастеров и их рабо­ты — ковры, круглые столики на одной ножке, выполненные из серебра, вазы, серебряные носилки, кабинеты из красного дерева, профилиро­ванные оловом и украшенные орнаментом в виде ветвей.

В 1661 году был принят ряд мер, направленных на то, чтобы увели­чить престиж Королевской академии художеств. Лебрен стал ее бессмен­ным канцлером.

Новый устав академии гласил, что только ее члены имеют право быть художниками или скульпторами Людовика. Академия неустанно под­нимала профессиональный уровень мастеров, устраивая специальные лекции и дискуссии об искусстве. Через несколько лет академия стала крупнейшим художественным центром не только Парижа, но и всей Европы.

С 1664 года академия изучала использование аллегорий в картинах и гобеленах, выполненных по заказу Кольбера, а также разрабатывала эмблемы для памятных медалей. В 1694 году она подвергла пересмотру все эмблемы и надписи.

Король всерьез увлекался шедеврами искусства. При Людовике XIV произошло небывалое обогащение государственных коллекций. У бан­кира Эверарда Ябаха была выкуплена за 330 ООО ливров огромная кол­лекция картин и скульптур, в которой находились великолепные по­лотна итальянских мастеров, и среди них два несравненных Тициана. Еще через три года приобрели коллекцию герцога Ришелье с 13 карти­нами Пуссена.

В 1671 году у того же Ябаха купили пять тысяч рисунков, впослед­ствии составивших ядро луврской коллекции.

До 1680 года произведения искусства оставались в Париже и начали расформировываться во время благоустройства Большого Версаля. Однако Лувр от этого не проиграл, и вся нация в результате получила значительную выгоду.

В это же время Людовик уступал все больше места академиям в Лув­ре и не слушал доводов Кольбера, утверждавшего, что для монарха больше подходит Лувр, чем Версаль. По сути, король подарил Лувр

французской нации. Версаль обладает всем, чтобы очаровывать и ос­леплять, в то время как Лувр превратился в настоящий храм искусства, доступный для народа. Кольбер не на шутку сокрушался: 15 ООО ливров в течение двух лет истрачены на Версаль, который «служит больше удо­вольствиям и развлечениям Его Величества, чем приумножению его сла­вы, Лувром король пренебрег».

Министр не совсем прав. Конечно, королю доставляет несравненное удовольствие жить в маленьком замке, выстроенном Лево, и гулять по дивному парку, разбитому Ленотром, однако и Париж Людовик без внимания не оставляет.

По крайней мере, до 1670 года вклады, предназначенные для строи­тельства дворцов в Париже, вдвое превышают дотации для Версаля.

Можно обратиться к счетам ведомства строительных работ:

Годы                    Париж             Версаль

1664                    855 000     781 000

1665                   1016 000     586 000

1666                   1036 666     291000

1667                    858 000     197 000

1668                    909 000     339 000

1669                   1 108 000    676 000

Версальские мистерии

Сохранилось свидетельство современника о королевских развлече­ниях: «Король, желая доставить королевам и всему двору удоволь­ствие проведением разных необычных праздников в каком-нибудь месте, где можно было бы любоваться загородным особняком среди радующего глаз обрамления, выбрал Версаль, находящийся в четырех лье от Парижа. Это был замок, который можно было назвать волшеб­ным дворцом: настолько гармоничное сочетание искусства с краси­вой природой сделали его верхом совершенства. Он очаровывает всем: внутри и снаружи все радостно сверкает; золото и мрамор в красоте и блеске; и хотя он не занимает такую большую площадь, как некоторые другие дворцы Его Величества, здесь всюду лоск, все так хорошо сочетается и так совершенно, что ему нет равных».

Самый выдающийся праздник, вошедший в историю, — версаль­ский праздник в мае 1664 года. Двор развлекался в течение целой неде­ли. Гостям была представлена обширная программа — спектакль с ве­ликолепными декорациями, игры и лотерея, угощения и галантное уха­живание, балеты и фейерверки. Этот праздник напоминал волшебную сказку, которую придумал король в сотрудничестве с де Сент-Эньяном, де Периньяном, де Бенсерадом, Мольером и прочими. Король действовал в своем духе: выступил как главнокомандующий, но затем ненавязчиво отступил в сторону и предоставил своим друзьям про­явить максимум выдумки и изобретательности.

Этот праздник получил название «Забавы волшебного острова» и был навеян поэмой Ариосто «Неистовый Роланд». Из воспоминаний Моль­ера: «Он (король) взял в качестве сюжета дворец Алкионы, который подсказал название «Забавы волшебного острова»; согласно Ариосто, храбрый Руджьери и многие другие доблестные рыцари удерживались на этом волшебном острове двойными чарами — красотой (хотя и за­имствованной) и магией колдуньи — и были освобождены (после того как много времени предавались наслаждениям) с помощью кольца, ко­торое разрушило волшебные чары. Это было кольцо Анжелики, кото­рое нимфа Мелисса, приняв образ старого Атласа, надела на палец Руд­жьери».

Согласно замыслу, отважного Руджьери и его рыцарей удерживали прогулки, танцы, турниры, театральные представления, музыка и кон­церты, роскошные угощения. Специально для празднества были выст­роены декорации, укрытия в виде палаток, гербы, гирлянды, канделяб­ры на 4000 свечей с укрытием от ветра. Мадригалы, сонеты и изречения к эмблемам сочиняли Бенсерад и Периньи, Люлли писал музыку. Теат­ральные представления организовывал Мольер. На праздник прибыли 600 гостей, а вместе с ними балетные труппы, комедианты, а также па­рижские ремесленники.

Придворные прибыли в Версаль 5 мая, а 7-го начался праздник. В пер­вый день конные состязания открыли герольд, три пажа, четыре трубача и три литаврщика. Следом за ними ехал верхом на белоснежном коне сам король, в роли Руджьери, «на красивейшем коне, огненно-красная сбруя которого сверкала золотом, серебром и драгоценными камнями».

За прекрасным Руджьери следовали остальные герои поэмы: Ожер (герцог де Ноай), Черный Аквилант (герцог де Гиз), Белый Грифон (граф д’ Арманьяк), Рено (герцог де Фуа), Дюдон (герцог де Куален), Астольф (граф Дюлюд), Брандимар (принц де Марсийяк), Ришарде (маркиз де Вилькье), Оливье (маркиз де Суайекур), Ариодан (маркиз д’Юмьер), Зербен (маркиз де Лавальер). Замыкал шествие граф Роланд, рыцарь без страха и упрека Карла Великого, которого изображал сын принца Конде. Далее следовала запряженная четверкой коней позолоченная и си­яющая драгоценными украшениями колесница Аполлона, переполнен­ная аллегориями: кроме бога солнца, в ней размещались четыре Века, змей Пифон, Атлант, Время и множество прочих персонажей. Наконец, в самом арьергарде следовали двенадцать Часов и двенадцать знаков зодиака.

Аполлона представлял Лагранж. Мадемуазель Дерби — Бронзовый век — выступила с хвалебной речью в его честь. Последовали игры в коль­ца, где отличился король и вызвала всеобщее восхищение его любовни­ца Лавальер.

Ночью все пространство Версаля осветилось множеством огней. Трид­цать четыре исполнителя сыграли по очереди партитуры Люлли, и при­сутствующие убедились, что явились свидетелями самого прекрасного концерта в мире. Во время ужина придворные насладились балетами с участием Пана и Дианы, знаков зодиака и четырех Времен года. Веро­ятно, королеву Марию-Терезию несколько примирило с присутствием Лавальер стихотворение, произнесенное в ее честь Весной:

 

Среди всех, только что расцветших цветов …я выбрала эти лилии,

Которые вы так нежно полюбили с ранних лет,

Людовик их пестует от захода до восхода. Весь мир, очарованный ими, взирает на них с почтением и страхом, Но их господство мягче и еще сильнее, Когда они сияют белизной на вашем челе.

 

Ужин поразил своей роскошью даже искушенных придворных. Ос­лепительный свет исходил от канделябров, рассчитанных на 14 свечей. Кроме того, пространство освещали 200 факелов из белого воска, кото­рые держали в руках люди в масках. Эта ночь ничем не отличалась от дня. Современник пишет: «Все рыцари в касках с перьями разных цве­тов, в одеждах для состязания опирались на барьер; и это огромное число богато одетых придворных еще больше подчеркивало красоту и превращало это кольцо в волшебный круг».

На следующий вечер факелы и свечи осветили театр. Великолепные декорации представляли дворец Алкионы на волшебном острове. Мо­льер и Люлли показали гостям балеты и интермедии.

Центром зрелища была «Принцесса Элида» — весьма причудливая пьеса с любовным сюжетом, галантная комедия. Это представление вызвало шуточную реплику: «У комедии было мало времени, что она наспех надела один башмак, а другая нога осталась босой». Времени на написание пьесы и в самом деле было так мало, всего несколько дней, поэтому только первый акт изложили в стихах. Мольер импро­визировал по ходу представления и из ничего создавал смешное, ведь он был воистину гениальным комедиографом.

Одна из интермедий полностью состояла из танцев и песен. Ее испол­нял пасторальный хор под клавесин и торбу, а также под сопровожде­ние 30 скрипок. Назначением действа было взволновать нежное сердеч­ко Луизы де Лавальер, а заодно и ее царственного любовника.

9 мая от пасторалей перешли к грандиозному рыцарскому роману. По сюжету, Алкиона, предчувствуя близкое освобождение рыцарей-плен- ников, решила укрепить свои владения. Вигарани устроил скалу, вздымающуюся из волн в центре острова, который окружали два других, причем на одном из них размещались королевские скрипачи, а на дру­гом — трубачи и литаврщики. Из пучины волн предстали три морских чудища. Одно несло Алкиону, а два других — нимф. Персонажи, спус­тившись на берег, прежде всего обратились к королеве с приветственны­ми александрийскими стихами. После этого Алкиона удалилась, чтобы укрепить свой дворец. В тот же момент растворился главный фасад, и присутствующих ослепил фейерверк. Гости увидели башни необы­чайной высоты.

Начался балет. На сцене появились четыре гиганта, четыре карлика и восемь мавров. Затем последовала кульминация — жестокий бой ше­стерых рыцарей с шестью мерзкими чудищами. Далее в балете приняли участие два духа, вызванные чарами Алкионы, причем одним из них был знаменитый балетмейстер Маньи. После духов четыре демона ста­рались успокоить растревоженную волшебницу. И вот наконец развяз­ка: Мелисса надела на палец Руджьери волшебное кольцо. Грянул гром, сверкнули молнии. Дворец коварной волшебницы раскололся, причем все мавры, карлики и чудовища вылетели из него, и в то же мгновение стал пеплом, уничтоженный потрясающим фейерверком.

Один из гостей так описывал это действо: «Казалось, что земля, небо и вода были в огне и что разрушение великолепного дворца Алкионы, как и освобождение рыцарей, которых волшебница Алкиона держала в тюрьме, могло осуществиться только с помощью чуда и Божествен­ного вмешательства. Большое количество ракет, стремительно улетаю­щих высоко в небо (одни падали на землю и катились по берегу, другие падали в воду и выныривали), делало зрелище таким значительным и великолепным, что ничего лучше нельзя было придумать для того, чтобы прекратить действие волшебных чар».

10 мая состоялись соревнования по сбиванию голов. На полном ска­ку следовало унести или хотя бы проткнуть пикой, дротиком или копь­ем каждую из расположенных на ристалище голов — турка, мавра и Ме­дузы. В этом состязании верх одержал сам король.

На следующий день Людовик поразил придворных своим Зверин­цем, в котором удалось собрать экземпляры весьма редких животных и птиц. Вечером состоялось представление Мольера «Докучные». Пьеса создавалась за две недели. В эту комедию были вкраплены небольшие балеты.

12 мая начался розыгрыш лотереи. Среди призов значились драго­ценные камни, украшения, серебряные изделия и прочие ценные пред­меты. Король позаботился о том, чтобы самый большой выигрыш до­стался королеве, но не обидел и Луизу де Лавальер. После этого снова состязались храбрые рыцари, и Гвидон победил Оливье в состязании с головами. Вечером по инициативе Людовика смотрели комедию Моль­ера «Тартюф», которую король считал «весьма развлекательной», од­нако группа благочестивых придворных придерживалась противопо­ложного мнения. Королю пришлось вскоре подчиниться их давлению и запретить пьесу на три года.

На шестой день в состязании с головами победу одержал король. За ним следовал Сент-Эньян. Вечером вновь смотрели Мольера — при­чудливую комедию-балет «Брак поневоле». В ней танцевал сам монарх.

Наконец, 14 мая король и придворные отправились в Фонтенбло, и каждый считал своим долгом сказать о празднике что-то лестное и вы­разить свое восхищение. Восторг вызывали план мероприятия и его ве­ликолепное претворение, небывалая щедрость, порядок и умение всем угодить.

Король же был воплощением идеала: уважительный к матери и суп­руге, галантный по отношению к любовнице, внимательный хозяин, герой в состязаниях, талантливый организатор и устроитель праздника и, кроме того, просто замечательный кавалер. Дворянство было увлече­но занимательной игрой в рыцарей. Придворным было полезно время от времени менять облик и как следует оттачивать свои манеры.

Все последующие поколения будут считать первый двор Короля- Солнца несравненно блистательным и великолепным. Все были так мо­лоды, изобретательны и по-юношески непосредственны! Конечно, разнообразие временных построек, декораций, охот и фейерверков сви­детельствовало о любовных вспышках монарха, однако нельзя считать королевский двор исключительно созданным ради мимолетных раз­влечений.

Несмотря на обилие представлений, созданных якобы исключитель­но для предмета нежной страсти, праздник преследовал педагогические и политические цели. Знать, без которой не могло существовать коро­левство, следовало привлечь и удержать. Монарх внимательно следил за тем, чтобы жизнь при дворе не превратилась в монотонную рутину. Этому в немалой степени способствовали и правила придворного цере­мониала.

Первые Бурбоны следовали церемониалу, созданному Валуа. Впро­чем, в подобной области нельзя было ничего создать просто и легко. Известно, что Генрих III много раз принимался за это дело, прежде чем ему удалось хоть сколько-то упорядочить правила придворной жизни. Людовик XIV обнаружил кодекс Генриха III через 72 года и уяснил, что не сможет немедленно добиться точного соблюдения этих правил, даже в том случае, если его брат, известный знаток этикета, будет оказывать всю возможную помощь.

В течение всей жизни король охранял сборник правил этикета и знал протокол до самых незначительных подробностей. Все сведения дохо­дили до него лично. Людовик часто выполнял функции арбитра в раз­личных конфликтах, возникающих из-за протокола. Кстати, споры меж­ду знатными людьми при дворе отвлекали их от заговоров и направля­ли энергию и интриги в иное русло. Двор стал воплощением непрерыв­но длящегося спектакля, недоверие к каждому его участнику придавало представлению шарм и остроту, а новое развлечение вызывало захва­тывающие, порой весьма бурные страсти.

Предпочтение двора было на стороне балета, а не комедии, ведь король всегда считался великим знатоком этого вида искусства, а двор следовал пристрастиям своего монарха. На оплату развлечений по­добного рода не скупились. Так, один из балетов обошелся королю в 88 699 ливров. Часто Людовик сам танцевал вместе с королевой. Он мог успешно соперничать с профессиональными танцорами и не раз увлекал Марию-Терезию страстью своего искрометного танца.

Традиции празднеств сохранялись вплоть до 1682 года, так как вос­поминания о «Забавах волшебного острова» продолжали будить вооб­ражение.

18 июля 1668 года в Версале состоялся «Большой королевский дивер­тисмент», который наглядно показал, что один день может успешно соперничать с феерией «Волшебного острова», продлившейся целую неделю. На это представление король потратил 150 ООО ливров. Офици­ально этот праздник был устроен в честь мира, заключенного в Аахене, по которому к Франции отошла Валлонская Фландрия.

Фелибьен вспоминал: «Король, подаривший мир, как того хотели его союзники и вся Европа, и выказавший умеренность в своих требованиях и беспримерную доброту, даже будучи на вершине своей славы, думал только о том, чтобы заняться делами своего королевства, и, желая на­верстать упущенное, так как при дворе не устраивались карнавалы в его отсутствие, он решил организовать праздник в парках Версаля, а если развлечение устроить в таком дивном месте, настроение поднимается еще больше от необычной и захватывающей дух красоты, которой этот великий король умеет «приправить» все свои праздники».

Новая версальская феерия праздновала одновременно сразу два со­бытия: несколько месяцев назад была покорена Фландрия и ровно год исполнился с того времени, как королю уступила мадам де Монтеспан. Для комедии Вигарани специально построил театр; руководил поста­новкой первый комнатный дворянин, герцог де Креки. Маршал де Бель- фон испробовал себя в роли метрдотеля и позаботился о роскошном угощении. Кольбер наблюдал за строительными работами, а заодно руководил и оформлял фейерверки.

Замок был открыт для посетителей с полудня до шести вечера. Дам ожидали комнаты для отдыха. Подавались прохладительные напитки. В шесть часов открылись выходы в сад. Король предложил гостям совер­шить более чем приятную прогулку. Он демонстрировал гостям боскеты, новые бассейны и партеры. В боскете Эгуаль придворных ожидало велико­лепное угощение. Далее в программе значился театр. Построенный Вига­рани, он одновременно мог вмещать 1500 зрителей. Показывали комедию Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж». Представление состояло из трех действий; в его начале, середине и конце показывались балеты и ин­термедии под названием «Праздники Любви и Бахуса». Музыку к балетам сочинил Люлли, а слова написал Мольер. Разумеется, этот спектакль всем без исключения понравился и всех просто очаровал.

Фелибьен вспоминал: «В танцах нет ни одного па, которое не обозна­чало бы именно то действие, которое танцоры должны выразить, а их жесты — это те слова, которые должны услышать зрители. В музыке все служит тому, чтобы выразить страсть и покорить слушателей. Новиз­ной поражают чарующая гармония голосов, удивительная инструмен­тальная симфония, удачное объединение различных хоров, приятные песенки, нежные и страстные диалоги влюбленных, раздающиеся эхом со сцены, и, наконец, восхитительное исполнение во всех частях; с пер­вых слов пьесы чувствовалось, что музыка усиливается и, начавшись одним голосом, переходит в целый концерт, исполняемый больше чем сотней человек, которые сразу же все на сцене соединяют игру на инст­рументах, голоса и движения танца в единый аккорд и ритм, который завершает пьесу и всех ввергает в невыразимое восхищение».

После представления последовал ужин, устроенный в соседнем зале, выполненном в форме восьмигранника. Его высота равнялась 50 фу­там, а внутреннее убранство напоминало античный храм. Сорок во­семь дам удостоились чести присутствовать на ужине вместе с королем. В их число входили графини, супруги маршалов и жены судейского сословия.

Рядом располагались кабинеты-шатры, где был накрыт стол для ко­ролевы, а также прочих придворных дам и послов. Для всех без исклю­чения приглашенных на спектакль в парке организовали буфеты.

После ужина начался несравненный по роскоши бал в другом вось­мигранном зале. Там Орфей и Арион выступали в роли главных мифо­логических персонажей. Ночное празднество завершилось грандиоз­ной иллюминацией. Тысячи огней взметнулись вверх и затмили собой звезды. 72 фонаря освещали главную аллею. Громадный бассейн пре­вратился в море огня. Свет струился из трех бассейнов, расположенных чуть ниже в форме подковы, а также из просторных аллей, окружаю­щих партер.

Последние ракеты написали в бархатном ночном небе вензель Его Величества. «Королевское «Л» сияло очень ярким светом», — расска­зывает Фелибьен. Чтобы ни на минуту не прерывать очарование не­обыкновенного праздника, двор в ту же ночь покинул Версаль, пребы­вая в убеждении, что этот праздник «превзошел в какой-то степени все, что было когда-либо создано».

Король не нуждался в том, чтобы превзойти самого себя; он устраи­вал все новые и новые феерии. В 1668 году празднество в Версале отме­чало аннексию Фландрии, в июле 1674 года — стремительное завоева­ние Франш-Конте. На последнем празднике уже не присутствовал Моль­ер: он скончался за год до этого. В то же время Люлли находился в зени­те славы и считался признанным мастером придворных торжеств.

Праздник 4 июля 1674 года по традиции открылся прогулкой и уго­щением в парке. После этого гости Его Величества присутствовали на представлении «Альцесты». Музыку к этой лирической трагедии напи­сал Люлли. После «Альцесты» приглашенные ужинали.

11 июля перед Фарфоровым Трианоном гости слушали в полном восхищении «Версальскую эклогу», музыку к которой написал опять же Люлли. Затем состоялся концерт и ужин в боскете.

19 июля двор отужинал в Зверинце, после чего гости развлекались тем, что плавали в гондолах по большому каналу. Перед гротом Фети­ды состоялось представление «Мнимый больной».

28 июля угощение затмило все прочие развлечения. К ночи великий Люлли дирижировал своей оперой «Праздники Любви и Бахуса», театр для которой был выстроен специально около механизмов, управляю­щих водой. После этого гости пировали в мраморном дворике, обуст­роенном Вигарани.

18 августа угощение выставили на стол, диаметр которого равнялся 9 метрам. Среди изысканных кушаний возвышались 16 гигантских пи­рамид, составленных из сладостей и фруктов. В Оранжерее состоялось представление «Ифигении».

Ночью приглашенных поразила небывалая иллюминация на боль­шом канале и в финале — невероятный фейерверк, который раскрылся в небе фантастическим куполом света, составленным из 5000 взметнувшихся ввысь ракет. Ночной праздник 31 августа задумывался так, чтобы превзойти роскошью все предыдущие. Когда сумерки сгусти­лись, 650 статуй, специально предназначенных для освещения, залили светом берега канала, и гости заняли свои места в гондолах. Стройные лодки проплывали под чарующие звуки скрипок к дворцу Нептуна и Нимф, сооруженному Вигарани из блестящей материи и разукрашен­ного картона, отделанного драгоценными камнями. Версальские иллю­минации 1676 года обошлись королю в 71 000 ливров.

В самом начале своего правления Людовик достаточно часто переез­жал с места на место. В большинстве случаев это диктовалось эмоция­ми. Например, Людовик не мог оставаться в тех местах, где умер его близкий человек. Так, после смерти Мазарини он покинул Лувр и пере­брался в Фонтенбло, где оставался более семи месяцев. В 1666 году от рака груди умерла Анна Австрийская, и монарх вновь уехал из Лувра в Сен-Жермен, после него — в Фонтенбло и Венсенн. После кончины матери, которую он так горячо любил, Людовик совершенно охладел к Парижу. Король сообщал сыну: «Не имея сил после этого несчастья пребывать в том месте, где оно случилось, я покинул Париж в тот же час, и сначала я отправился в Версаль (туда, где я мог бы уединиться), а через несколько дней в Сен-Жермен».

Вслед за собой король перевозил весь двор. Правда, ехать было неда­леко, и это не вызывало больших неудобств. Любимый королевский Версаль в то же время с каждым годом становился все прекраснее. Сен- Жермен и Версаль всерьез соперничали друг с другом, и никто не мог сказать, в чью пользу склонится сердце монарха. Особенно напряжен­ными выдались 1671 и 1672 годы. В январе 1671 года Людовик еще нахо­дился в Тюильри (кстати, это был последний месяц, проведенный им в Париже). Дни карнавала с 21 по 24 января королевская чета провела в Венсенне, а с 28 по 31 января — уже в Версале.

10 февраля венценосные супруги вновь отдыхали в Версале. «Газетт» сообщала, что они предаются любимой королевской забаве — охоте. Первая половина апреля прошла в Версале, вторая — в Сен-Жермене.

В середине лета королевская семья жила в Версале, а в октябре вернулась в Сен-Жермен. В честь дня покровителя всех охотников святого Губерта король и королева посетили Версаль и находились там со 2 по 18 ноября, однако после этого Людовик вернулся в Сен-Жермен. В конце декабря двор снова расположился в Версале.

1762 год протекал аналогично. Первая половина января прошла в Сен- Жермене, вторая—в Версале.

Весь февраль двор жил в Сен-Жермене, но 1 марта умерла пятилет­няя дочка короля. Супруги покинули печальное место и буквально бе­жали в Версаль, где оставались до 8 апреля. С тех пор Сен-Жермен они только навещали время от времени, например на Пасху.

Впервые Версаль всерьез заявил о себе в момент бракосочетания ко­роля. Для этого он являлся как бы придатком Сен-Жермена, замком Людовика XIII, предназначенным для охоты. 25 октября 1660 года Лю­довик привез сюда Марию-Терезию, и Версаль стал для него поистине любовью с первого взгляда. Он совершенно забыл о том, что эти боло­тистые места достаточно неудобны для проживания, да к тому же отли­чаются нездоровым климатом. К отрицательным сторонам относились также отсутствие водопровода и относительная удаленность от Пари­жа. Однако Версаль для короля отныне, по словам Пьера Верле, «это спасительный островок его любовной жизни; здесь он находит уедине­ние, которого нет ни в одном из больших замков; он сюда приезжает из Сен-Жермена как частное лицо в сопровождении лишь нескольких при­дворных, к которым он хочет проявить особое расположение, так же как позже он будет ездить на короткое время, чтобы отдохнуть от Вер­саля, в Трианон или в Марли».

Первоначально Людовик украшал Версальский замок, чтобы создать уют для своих свиданий. Его парки блистали великолепием, так как слу­жили для того, чтобы поразить очередную даму сердца, а заодно, при случае, пригласить сюда и знатных сановников.

Еще до того, как Кольбер сделался сюринтендантом строительства Версальского комплекса, с 1661 по 1663 год в Версаль было вложено полтора миллиона, то есть за четыре года он стоил королевству столько же, сколько Фонтенбло в течение 17 лет. В это время Кольбер часто сердился на то, что огромная сумма использована практически бесконт­рольно, исключительно для создания парков. Людовик покупал земли, увеличивал и расширял свое владение. Он сам придумывал бассейны, просторные партеры, оранжерею и боскеты.

Партер в западной части придумал Людовик совместно с Андре Ленотром. С него, по словам П. Верле, «открываются безграничные дали. Партер, расположенный в северной части, состоящий из зеленых на­саждений, заканчивается каналом; южный, на котором посажены цве­ты, возвышается над площадкой-партером с апельсиновыми деревья­ми. Кажется, что Людовик XIV предвидит свой завтрашний Версаль». Таким образом, в основе будущего грандиозного комплекса находи­лись идеи и труды монарха и его главного садовника. Ленотр был поис­тине гением садоводческого искусства.

Во времена великого века садовое искусство обрело язык символов, к тому же к ним прибавился язык чувствительности. Старые деревья стали цениться и почитаться. В садах словно ожила история: от герои­ческой военной до интимной личной. Взлетающие ввысь фонтаны су­ществовали вместе с падающей по воле земного притяжения водой в кас­кадах, водопадах, ручьях и потоках. Сады обрели времена года, кото­рых не знало существовавшее ранее «стриженое садоводство». Птицы вернулись в сады. Прогулки пришли на смену сидячему приему гостей времен Ренессанса. Садовое искусство настолько слилось с поэзией, что появились стихотворные руководства по благоустройству территорий в духе ландшафтного садоводства. Одним из таких поэтических руко­водств явилась поэма Жака Делиля «Сады».

Вдохновленный творением великого Ленотра, Жак Делиль так опи­сывал в поэме принципы его творчества:

 

Прелестные поля, что нам ласкают взгляд, Раздумий требуют скорее, чем затрат. Чтоб не нарушить чар естественной природы, Потребныум и вкус, а вовсе не расходы. Ведь каждый сад—пейзаж, и он неповторим. Он скромен иль богат —равно любуюсь им. Художниками быть пристало садоводам! Луга, уступами сбегающие к водам, Оттенки зелени, все в солнечном свету, Где тени облаков, меняясь налету, Скользят, одушевив ковер живой и яркий, Обнявшихся дерев причудливые арки, Округлые холмы и резвые ручьи — Вот кисти с красками и вот холсты твои! Природы матерьял в твоемраспоряженьи — Твори же из него свое произведенье!

 

Над созданием комплекса трудились выдающиеся мастера, возво­дившие для Фуке Во-ле-Виконт. Лево строил Оранжерею. Лебрен был готов к украшению королевских покоев. Ленотр никогда не оставался без дела. Без него вообще не смог бы осуществиться праздник «Забавы волшебного острова».

Не будь магической прелести парка, Фелибьену и в голову не пришло бы заводить разговоры о «волшебном дворце». Если бы не этот изы­сканный парк, великий Бернини никогда не отозвался бы о Версале как «о таком приятном месте».

Особое внимание Версалю начали уделять лишь в 1664-1665 годах. За это время замок немного подчистили снаружи и добавили еще три кабинета.

На противоположной стороне площади, находящейся перед двор­цом, начали строиться дома для приближенных короля. Однако в пар­ках в это время полным ходом шли работы. Низменные места в них осушались, вода собиралась, бассейны переносились в другие места либо осушались.

В 1667 году было принято решение о строительстве большого кана­ла, а в 1668 году его уже начали рыть. Буквально каждый день скульпто­ры украшали дивный сад каменными и отлитыми из бронзы статуями, вазами. Садовники выращивали цветы и разнообразные зеленые на­саждения.

Грот Фетиды возводился с 1665 по 1666 год. Он служил украшением боковой стены замка. Об этом прекрасном сооружении Жан де Лафонтен писал так:

«Когда солнце устает и когда оно выполнило свою миссию, оно спу­скается к Фетиде и там немного отдыхает. Вот так и Людовик-Солнце отправляется отдохнуть…»

Уже в 1668 году, в день королевского дивертисмента, знатные дворя­не смогли по достоинству оценить истинные размеры того, что было создано в Версале.

Мало того, праздник 1668 года наглядно демонстрировал всей Евро­пе привязанность Людовика XIV к Версалю. Ни у кого больше не вызы­вало сомнения страстное увлечение монарха Версалем. Один Кольбер упорствовал дольше всех и продолжал надеяться на великое будущее Лувра и Тюильри.

Однако в один прекрасный момент каприз короля превратился в за­мысел, великий по-настоящему. Своим архитекторам он сумел внушить уважение, доходящее до благоговейности, к восточному фасаду, пави­льону Людовика XIII и охотничьему замку. Постепенно он увлекся раз­личного рода расширением и увеличением.

Только в западной части комплекса почти ничего не строилось. Кон­трасты здесь совершенно неуместны, и король желал выстроить только свой замок, не простой, выполненный из кирпича, как когда-то делали Генрих IV или Людовик XIII, а настоящий дворец, отвечающий вкусам и эстетическим запросам Людовика XIV.

Тем более что великий король создает совершенно новый стиль. Его дворец должен быть выполнен из камня, отличаться благородством форм, украшаться скульптурами, колоннами, всевозможными трофея­ми и, наконец, находиться в совершенной гармонии с окружающим ландшафтом. Крыши дворца были искусно спрятаны, а великолепные размеры, напротив, выставлены напоказ. Лево получил распоряжение увеличить замок в три раза, при этом дом Людовика XIII оказывался окруженным с трех сторон. Связь с этим замком осуществлялась в че­тырех точках, там, где располагались старые угловые павильоны.

К началу лета 1669 года строительство первого этажа громадного дворца практически близилось к завершению.

Что же касается внутренних работ, то они проходили еще в течение долгих лет. Лево умер в 1670 году, успев только запланировать цент­ральную лестницу, или Лестницу послов. Лебрен продумал специально для нее роскошный декор. Он начал работы в 1671 году, а окончил только в 1680. В этот период времени во главе строительных работ сто­ял Мансар.

Большие апартаменты Людовика расположены в направлении с вос­тока на запад. Все в них подчиняется мифу об Аполлоне.

Проект покоев был представлен в 1670 году, а заселить их стало возможным в ноябре 1673 года. Именно с этого времени во дворце появилось самое настоящее чудо — изысканная мебель, декорирован­ная серебряными накладками.

Большую спальню короля, которая по-другому именуется салоном Аполлона, обтянули роскошной золотой парчой. За ней немедленно закрепилось название «парча любви».

В целом строительство шло неторопливыми темпами с завидным постоянством. Таким образом, налицо был контраст между естествен­ными неудобствами временного пребывания и великолепием закончен­ных апартаментов. Однако это было очень символично для истории великого короля.

До того как вступить во владение великолепными дворцами, он сам управлял стройкой.

Мало того, Людовик не нуждался ни в циркуле, ни в линейке, так как любому известно, насколько верен взгляд монарха. Теория — не его стихия. Гораздо увлекательнее практика, например, как лучше всего из­готовить плиты под мрамор.

Итак, король сам планирует, создает, непосредственно наблюдает за ходом строительных работ и дает верное направление мастерам и ху­дожникам. Однако нельзя утверждать, что Версаль задуман лишь для него и только для прославления его имени. Лебрен буквально отдает всего себя, чтобы большие салоны Его Величества могли не только про­славлять величие правления Людовика и мощь Французского королев­ства, но и поражать воображение иностранных послов, быть искушени­ем для прочих королей и оправдывать свое прямое назначение — слу­жить для приемов двора.

С 1671 года Лебрен руководил работами по строительству не только апартаментов короля, но и королевы. Марии-Терезии были предназна­чены покои, практически равные по размерам покоям Людовика. Окна комнат королевы обращены на юг. В территорию этих покоев включает­ся зал Охраны, который находится под покровительством Марса, прихо­жая королевы под зашитой Меркурия, громадная спальня, где по-разному варьируется сюжет Солнца, что ясно намекает на ночные визиты ко­роля, а также просторный угловой кабинет, в будущем превратившийся в салон Мира.

Едва ли не большим почетом, чем королева, наследница Карла V, пользуется в Версале любовница и фаворитка короля Франсуаза-Атена- ис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан.

Эту связь король и не думал держать в секрете. Следовало просто быть слепым, чтобы не заметить связь монарха и красавицы Атенаис. Тогда как любовь Людовика к Луизе де Лавальер была самым обыкно­венным адюльтером, то мадам де Монтеспан являлась личностью неза­урядной, знатного происхождения, умной, образованной, высокоин­теллектуальной, обладающей значительным светским влиянием. Эта аристократка в какой-то мере предвосхитила появление знаменитой меценатки мадам де Помпадур. Кольбер был просто вне себя из-за чрез­мерных трат Его Величества, на которые склоняла его прекрасная лю­бовница. Мало того, привязанность короля к Атенаис была не только чувственной, но и духовной, так как мадам де Монтеспан играла замет­ную роль при дворе даже после того, как прекратилась ее любовная связь с королем. В отличие от Луизы де Лавальер маркиза была заму­жем. В 23 года ее выдали замуж за представителя дома Пардайянов, маркиза де Монтеспана. Этот брак нельзя было назвать удачным, так как супруг прекрасной маркизы постоянно находился под угрозой аре­ста за многочисленные долги. Естественно, подобное легкомысленное поведение вызывало раздражение у Атенаис, и она, недолго думая, приняла ухаживания короля, тем более что он уже не был столь робок, как во времена Лавальер. Маркиз де Монтеспан сначала делал вид, что ничего особенного не происходит, и не предпринял ничего для того, чтобы удержать жену, хотя была возможность увезти ее, по крайней мере в провинцию. Вдруг он опомнился и заметался, как черт с первы­ми криками петухов. Он решился даже сделать выговор королю в Сен- Жермене, после чего заказал панихиду по своей жене и регулярно наве­дывался в Париж, каждый год с 1670 по 1686. Если бы Людовик был тем деспотом, о котором так модно говорить, то уже давно бы при­нял меры и избавился от назойливого супруга, засадив его в тюрьму. Однако и в таком положении Людовик обнаружил максимум такта. Мало того, он оказался снисходительным настолько, что способство­вал продвижению по служебной лестнице законного сына супругов Монтеспан, Луи Антуана де Пардайяна. Он начал карьеру с того, что сделался генерал-лейтенантом королевской армии, после этого гене­ральным директором королевских строительных работ. Наконец, он получил титулы герцога и пэра.

И уж конечно, дети, родившиеся от любимой женщины, были беско­нечно дороги королю. Он их не просто любил, а лелеял и обеспечивал им безоблачное будущее. Монарх с удовольствием принимал мысль о существовании у него сразу двух семей. Единственное, чего он же­лал, — чтобы как законная, так и незаконная линии стремились к объеди­нению. Его отцовская любовь была безгранична, и он, подобно мифи­ческому Юпитеру, пользовался своим королевским правом.

В 1670 году именно для мадам де Монтеспан Людовик приказал Лево выстроить по собственному королевскому плану крохотный дворец, Фар­форовый Трианон в китайском стиле, то есть выполненный из фаянса. Работы были завершены в 1672 году. Между прочим, несколько позже для нее же монарх приказал Мансару возвести в Кланьи «особнячок», а на самом деле дворец, приводивший в восторг мадам де Севинье. А до это­го прекрасная Атенаис пользовалась самыми изысканными комнатами во дворце. Для любовных встреч со своим венценосным обожателем мар­кизе де Монтеспан предоставлялись лучшие дворцовые апартаменты.

Покои королевской любовницы располагались на самом верху глав­ной лестницы. В 1685 году здесь выстроили галерею Миньяра. Все пять окон апартаментов выходили на королевский двор, и фаворитка всегда имела прямой доступ в покои короля. С 1671 года комнаты маркизы постепенно украшались позолотой и картинами. В 1680 году мадам де Монтеспан утратила расположение короля, но, несмотря на это, все же в течение 16 лет занимала эти поистине царственные апартаменты.

Помимо этих помещений, любовница занимала жилые комнаты, рас­положенные на первом этаже дворца. Они не менее знамениты и носят название Банные. Эти комнаты обустраивались с 1671 по 1680 год. Здесь маркиза жила во время своего изгнания в 1685-1691 годах. Когда-то эти комнаты были свидетелями постоянных встреч короля с любовницей. Атенаис встречала Людовика в салонах, оформленных с неслыханной роскошью. Здесь можно было увидеть росписи Лебрена, скульптуры Темпорити, Леонгра, Тюби, Жирардона, Дежардена и многих других, бронзу Каффьери, резьбу Кюччи. В общем, такие комнаты, исполнен­ные изящества и великолепия, могли соперничать с королевскими апар­таментами, что находились этажом выше.

Так называемый дорический вестибюль декорирован росписями, выполненными на плафоне Лемуаном. В него можно войти с южной стороны, через королевский двор, или с северной, через сад.

Следом за «дорическим вестибюлем» находится «ионическая комна­та», или зал Дианы. Ее основным украшением являются двенадцать ко­лонн, выполненных из мрамора, статуи Палласа и Флоры, а также два ложа для отдыха. Далее расположен восьмиугольный салон — кабинет Месяцев. Естественное освещение проникает в него с запада и с севера. Здесь искусно расставлены аллегорические статуи, исполненные по иде­ям Шарля Лебрена.

Слева от кабинета Месяцев находится спальня Банных апартамен­тов. Все в ней дышит совершенной роскошью. Альков и кровать деко­рированы самой изысканной парчой, какую только можно было изго­товить в золотой век Короля-Солнца. На ней вытканы изображения пастухов и пастушек. А вот, наконец, и Банный кабинет, который дал наименование апартаментам. Это самая последняя комната. Там нахо­дится огромный восьмиугольный таз, вырезанный из цельного куска мрамора из Ранса. Он обошелся королю в 15 000 франков. В 1678 году король поставил здесь объединенные в одно целое две ванны, выполнен­ные из белого мрамора. Вода в них подавалась из скрытого резервуара.

Большое количество этих дивных сокровищ безвозвратно исчезло, хотя в наше время даже самые незначительные на первый взгляд пред­меты свидетельствуют о невероятном блеске подобного строения.

Этот дворец Фелибьен назвал волшебным. Вероятно, в памяти коро­ля навсегда остались «Забавы волшебного острова», и он выступил в ро­ли могущественного чародея, собрав художников и создав вторично чудесный дворец Алкионы, а чтобы иметь возможность постоянно им любоваться, поместил этот дворец, с любовью отделанный мрамором, позолоченными плитами для стен, имитирующими мрамор, стройны­ми колоннами и резной бронзой, в необычно огромном для тех времен помещении.

Интересно будет упомянуть, что в век строгой морали и сам монарх, и его фаворитки не были избавлены от угрызений совести. Каждый в то время боялся церковного проклятия, и сильные мира сего не были ис­ключением. Сен-Симон писал об Атенаис: «Она никогда не забывала о своих грехах. Она часто покидала короля, чтобы пойти помолиться Богу в своем кабинете; ничто не могло ее заставить прервать пост или пропустить постный день; она соблюдала все посты особенно строго в течение всей своей беспорядочной жизни; она подавала милостыню; относилась с уважением к порядочным людям; ничто никогда не под­вергалось сомнению и неверию».

Покинув двор, гордая Атенаис поселилась в приюте Сен-Жозеф. Ког­да-то она ему покровительствовала и им управляла. Теперь же трудилась целыми днями для бедных и исполняла самую тяжелую работу. Чтобы умерщвлять плоть, бывшая любовница короля носила браслеты, подвяз­ки и пояс с острыми шипами, которые постоянно ранили ее тело.

Надо сказать, что Луиза де Лавальер тоже удалилась в монастырь, приняла постриг и имя сестры Луизы от Милосердия. Таким же обра­зом поступили и другие королевские любовницы: мадам де Людр и гер­цогиня де Фонтанж. После ухода в монастырь последней из них Бюсси позволил себе циничное, но остроумное высказывание: «Если такое бу­дет продолжаться дальше, то все поймут, что самый верный способ спасти свою душу — пройти через руки короля…»

Спутники Короля-Солнца

Говоря о спутниках Короля-Солнца, мы прежде всего говорим о Вер­сале, о людях, которые постоянно там проживали.

Настоящая слава должна быть выпестована с любовью. В течение всех пятидесяти четырех лет царствования Людовик XIV заботился об этом. Подтверждает это и подчинение сановной знати Франции в тече­ние такого значительного отрезка времени.

Да и Версаль мог бы доказывать это при необходимости каждый денье 1682 по 1715 год. В этом убеждает и вся история XVII столетия, когда стали стираться и отступать в небытие даже воспоминания о Фрон­де и даже тогда, когда двор превратился в самый обычный институт. Этот факт признан повсеместно и ни для кого уже не является секретом. Ведь каждый диктатор изолирован от общества, и каждый тиран глу­боко одинок, но великий правитель нуждается в отраженном свете ис­ходящих от него лучей.

Если рассматривать правительственную структуру Людовика XIV, то хотя он и считается абсолютным монархом, на самом деле лишь нахо­дится во главе коллегиальной структуры; причем чем влиятельнее ми­нистр, тем больше его авторитет способствует славе монарха, государ­ства и самой системы правления. При дворе происходит аналогичная ситуация. Людовик позаимствовал у династии Валуа все самое лучшее, что существовало в их традициях. Двор, по сути, отблеск или отголосок, который так необходим для великого правителя. Прежде всего, двор отличается безупречной организацией, а потому по воле своего госпо­дина является подобием ореола, который служит королю и престижу Франции.

В этом деле незаменимую роль играет прежде всего королева. И не следует искать в таких словах скрытую иронию: ведь овдовев, Людо­вик так и не дал стране новую королеву.

Принцессу Марию-Терезию современники явно недооценивали. Мадам Лафайетт писала о ней: «Мария-Терезия была в молодости хорошо сложена… и ее можно было даже назвать красивой, хотя при­ятной она не была… Мы видим, как ее поглощает сильная страсть к ко­ролю и как она предана королеве-матери, своей свекрови… Она испы­тывает жестокие муки из-за своей чрезмерной ревности к королю».

В 1666 году Анна Австрийская умерла, при этом Мария-Терезия по­теряла столь необходимую ей поддержку, однако сумела сберечь преж­нее терпение, нежность и набожность на испанский манер. Она навсегда сохранила испанский выговор, а некоторые слова она всегда говорила только по-испански: «полотенце», «Святая Дева», «лошади». По натуре она была застенчива и простодушна, до самозабвения любила мужа, несмотря на то что тот непрерывно ей изменял. Главное, она вовсе не

была глупа, просто обладала добродетелью, несравненным хладнокро­вием и умом, чтобы иметь достаточно сил улыбаться в то время, когда любая другая женщина на ее месте плакала бы: ведь в течение двадцати двух лет ей откровенно предпочитали блестящих красавиц, да еще и обя­зывали находиться рядом с ними. И все время улыбаться…

Елизавета-Шарлотта Пфальцская, супруга Месье, считала ее смеш­ной и иронически называла «доброй королевой». Что же касается коро­ля, то он очень ценил ее милое поведение, «всегда ночью возвращался к ней и любил проявлять по отношению к ней много нежности» (мар­киза де Севинье). Этой замечательной женщине не хватало известной доли пикантности, чтобы удержать своего царственного супруга, и уме­ния искусно вести беседу, что, как известно, является немалым подспо­рьем в счастливой супружеской жизни.

В итоге же королева была хорошей женой, благочестивой женщиной и, кроме того, необычайно деликатной. Как признавался сам Людовик, она не причинила ему за всю жизнь ни малейшего огорчения, если не считать ее собственную смерть 30 июля 1683 года.

Другой неизменный спутник короля — Людовик Французский, на­следник. Его называли Монсеньором. Он — самый популярный член семьи. Все подданные короля его просто обожают, в особенности — парижане. Благодаря ему отсутствие Людовика XIV не воспринималось так болезненно. Монсеньор больше всего на свете любил спектакли и на­ходил в Париже то, чего ему недоставало в Версале. Когда он заболевал, рыночные торговки сбегались, чтобы его навестить. Когда он находил­ся в действующей армии, как было в 1688 году, то все к нему относились с трогательной заботой и вниманием. Младшие офицеры и солдаты клялись его именем.

Наследник в полной мере обладал всеми качествами своего отца. Во всяком случае, он так же мало читал и, несмотря на это, был так же умен. Подобно своему отцу он любил находиться в обществе умных людей; ведь известно, что Людовик XIV мог простить многое, но только не глупость. У него характер сильный и независимый. Он коллекциони­ровал картины, антикварные вещи, монеты и медали. Собрания произ­ведений искусств отца и сына могли успешно соперничать. Людовик украшал свои владения в Версале и в Марли. То же самое делал Монсеньор в Медонском дворце, который получил в наследство от Лувуа. И отец, и сын были заядлыми охотниками, не чурались застолья, люби­ли верховую езду и были прирожденными военными.

Но были и несомненные различия. Король следил за каждым своим жестом: ему казалось, что Монсеньор сознательно сжигает свою жизнь только из-за того, что не царствует. Наследник был чересчур нетерпелив и несдержан. Из-за его неумения сдерживаться переизбыток энергии переливался через край. Нельзя было назвать наследника в полном смысле слова чревоугодником, однако он, без сомнения, любил крепко выпить и хорошо поесть. Медицинский факультет всерьез волновался по пово­ду вероятности апоплексического удара у наследника из-за его чрезмер­ного аппетита.

И все же физические возможности Монсеньора казались поистине неисчерпаемыми. Так, его любимой забавой была ночная охота на вол­ков, причем практически каждый день. Он первый в игре с шарами, он побеждает на скачках с кольцами и на знаменитых версальских скачках 1682 года. Он постоянно ищет для себя рискованные ситуации.

На войне Монсеньор — не просто фигурант. Он шел впереди фран­цузских войск в 1688 и в 1689 годах. Дошло до того, что сам король запретил ему излишне геройствовать.

Самое любопытное, что наследник довел до полного совпадения не только пристрастия, но и вкусы, которые сближали его с отцом. Подоб­но своему отцу, Монсеньор вступил в брак с бесцветной, некрасивой и набожной принцессой Марией-Кристиной-Викторией, дочерью Ба­варского курфюрста. Она скончалась в 1690 году. Как и Людовик, на­следник заключил морганатический тайный брак. Его избранницей ста­ла мадемуазель де Шуан. В Медоне она принимала такие же почести, какие Людовик XIV оказывал в Версале мадам де Ментенон. Она, по­добно королевской любовнице, обладала определенной культурой, могла занять приятным разговором и знала множество любовных уловок. В Медоне Монсеньор и его жена принимали изысканное общество, одно из самых престижных во Франции. Даже состарившийся король любил бывать в их обществе. Случалось, что он проводил в Медоне два дня подряд. Кроме того, Медон и Версаль были совсем рядом друг с дру­гом. Монсеньор при этих встречах умел проявить тонкость чувств, вы­казать подобающее сыновнее внимание. Он прекрасно мог объединить долг наследника с желанием личной независимости.

Наследник ничуть не похож на человека озлобленного, способного на заговор, мизантропа. С 1688 года он принимал участие в заседаниях королевского совета министров. Когда наступило время кровопролит­ной войны за испанское наследство, Монсеньор очень часто был симво­лом верности для партии Филиппа V, причем даже тогда, когда бывал в единственном числе. Многие сожалели, что такой одаренный и такой любимый всеми человек, как Монсеньор, безвременно ушел из жизни и не смог в 1715 году занять опустевший престол. Вероятно, он стал бы лучшим из всех возможных королей.

Другими известными жителями Версаля являлись принцы третьего поколения. Несмотря на то что их деды и прадеды были очень значи­тельными личностями, они не стали бесцветными на их фоне. Речь идет о герцоге Бургундском, втором дофине, его брате, герцоге Анжуйском, будущем короле Испании. В их характере соединились религиозность и решительный нрав Бурбонов. С первым испытывал большие трудно­сти их общий воспитатель Фенелон. Второй стал для Франции и своих испанских подданных воплощением физического мужества и волевого упорства.

При поддержке молодой жены, Марии-Луизы-Габриэль Савойской, духовника-иезуита, отца Добентона, и чудной любовницы, принцессы Дезюрсен, герцог Анжуйский сумел проявить лучшие черты своих пред­ков и продемонстрировать во время войны за наследство мощную волю и предельную ясность ума. Даже в момент поражения он не утратил на­дежды. Изгнанный из Мадрида, он очень скоро туда вернулся. Когда же возникла непосредственная угроза потерять Испанию, он всерьез начал готовиться к продолжению войны за нее в Америке. В 1709 и в 1710 годах, когда решалась судьба всей Испании и Европы, герцог Анжуйский казал­ся всем едва ли не сильнее, чем его великий предок.

Филиппа Орлеанского, брата короля, чаще всего называют Месье. Он чем-то похож на героев расиновских трагедий. Конечно, король не подавляет его, но, без сомнения, затмевает. Если бы ему довелось ро­диться на сто лет раньше, он вызывал бы всеобщее восхищение. Он очень похож на представителей рода Валуа.

Вторая жена Месье говорит: «Похож на Генриха III во всех отноше­ниях». С этим королем Месье сближает культурный уровень, чуткость, утонченность, благородная мужественность и слегка показная набож­ность. Подобно Генриху III Валуа, Месье был буквально помешан на рангах и этикете. Принцесса Дезюрсен написала в 1693 году: «Он пре­взойдет любого церемониймейстера в том, что называется формаль­ными правилами».

Некоторые считают, что двойственность и нерешительность натуры Месье унаследовал также от Генриха III. Он никак не мог решиться, кого выбрать объектом своей любви: шевалье Лотарингского, его интимно­го друга, или своих супруг.

Как видно, этот человек далек от святости, но любит в нее поиграть: он собирает коллекцию четок и никогда не пропускает ни одной пропо­веди в пасхальный и рождественский посты.

В 1678 году в день Вербного воскресенья в церкви Сен-Сюльпис про­поведник Бурдалу начал речь со вступления, предназначенного специ­ально для Филиппа Орлеанского. Прежде всего он вспомнил, что тот «в такой же литургийный день одержал победу в битве при Мон-Касселе (Ваше Высочество, присоединившее год назад пальмовые ветви боль­шой и славной победы к пальме Христовой, покрыли себя неувядаемой славой)». За год до этого писатели не пожалели красноречия для не­прикрытой угодливой лести. Аббат Тальман-старший, к примеру, при­думал такое окончание для своего сонета:

Тот, кто видел вас более гордым, чем бог сражений, В день, когда вы повергали врагов без угрызений, Никогда не видел более милостивого победителя на следующий день.

Тот, кто был еще ловчее, поспешил объединить достижения Людо­вика XIV с успехами его брата. Так, Бенсерад писал: «И пусть тебе (Людовику) воздастся хвала за все то, что он (Филипп Орлеанский) сделал». Людовик, без сомнения, был уязвлен. Он сумел сохранить при­знательность младшему брату, но в немалой степени испытывал и рев­ность к его военным успехам. Таким образом, Месье не удалось стать ни Александром Македонским, ни Цезарем. Ему пришлось доволь­ствоваться победами, разделенными с герцогом Люксембургским, в войне с Голландией.

Как и Монсеньор, Месье очень любил Париж. Там он как будто заме­нял короля. В городе его резиденцией был Пале-Рояль, за городом — Сен-Клу. Конечно, его не любили так, как наследника, однако «знали», хотя и не чтили. Несмотря на это, за ним прочно закрепилась репутация благодетеля. Вторая жена Месье, принцесса Пфальцская, или Лизелотта, постоянно жаловалась на него, гневалась, бывало, что кричала, но вся­кий раз прощала и находила уважительные причины для оправдания его поступков. Ее можно понять: любому непросто жить с извращен­цем. В 1672 году она считает, что это «лучший человек в мире». С тече­нием времени такой светлый образ померк и справедливо деградиро­вал. Хотя до конца жизни Лизелотта считала: Месье следует больше жа­леть, чем ненавидеть.

Невестки короля были разными по характеру, но обе обладали таки­ми человеческими качествами, которых явно недоставало Месье. Пер­вая Мадам, Генриетта Английская, была двоюродной сестрой Филиппа, внучкой Генриха IV. Она отличалась такой изысканной прелестью, что сам Людовик XIV чуть было не вовлек ее в любовную авантюру. Ее тонкий ум вызывал восхищение у мадам де Лафайетт, а уж она-то знала в этом толк как никто другой! Способности Генриетты послужили при­чиной того, что ее выбрали для секретной миссии в Англии.

Вторая Мадам, принцесса Пфальцская, всерьез считала себя некраси­вой. Да, ее поистине чудовищные объемы не сумел скрыть даже такой искушенный придворный живописец, как Риго. Она, как и первая Ма­дам, была влюблена в своего деверя. К тому же их объединяла общ­ность интересов. Ей нравились долгие прогулки, верховая езда и псовая охота. В ноябре 1709 года она со всей серьезностью уверяла, что загнала более тысячи оленей и 26 раз падала с лошади во время охоты. Прицесса настолько любила Людовика XIV, что возненавидела мадам де Менте- нон. В своих письмах она именовала соперницу не иначе как гадиной, в своем ослеплении забывая, что маркиза в отместку легко могла бы назвать ее толстухой или какой-нибудь жирной гусыней.

Король узнал об этом и справедливо возмутился. Это была совер­шенно непозволительная вольность в переписке с немецкой родней (спа­сибо, что ему раскрыл на такое безобразие глаза управляющий поли­цейским ведомством Ларейни). Кроме того, монарх узнал: не только его пассию подвергли нападкам. Мадам в письмах к тевтонской родствен­нице расписывала Францию как весьма фривольную страну, а Версаль — как скопище всевозможных пороков. Принцесса рассказывала о своих пристрастиях: она просто жить не может без квашеной капусты и супа с пивом, ей нравится театр, она проживает в версальских апартаментах и всегда готова совершать пешие прогулки или отправиться на свою любимую псовую охоту. Даже после своего обязательного, хотя и черес­чур стремительного, обращения в католичество она испытывает при­ступы благоговения, когда слышит лютеранские псалмы или хоровое пение. Что же до всего остального, то она питает неистребимое отвра­щение. Монсеньора она попросту презирает, герцога дю Мена ненави­дит и именует либо хромым, либо бастардом. Главное — ее ревность вызывает абсолютно все, что касается короля. Особым нападкам под­вергается набожность окружающих ее людей, сам католицизм, святые отцы, а также богослужение, особенно, если оно затягивается больше чем на пятнадцать минут. Она восклицает: «Я не могу слушать боль­шую мессу!» Она ругает практически все: Париж, Марли, войну, фран­цузскую кухню, страсть к картам, печалится о немецких нравах и царя­щем там свободомыслии. Разумеется, нельзя всерьез относиться к пись­мам Мадам, а тем более рассматритривать их в качестве исторических документов. Версальский двор в них предстает то прибежищем святош, то утратившим всякое понятие о нравственности.

Когда говорится: «Спутники Короля-Солнца», то никакого уничи­жительного значения в этих словах нет и быть не может. Это не значит, что члены королевской семьи потеряли свою независимость. Их никто не принуждал прятаться в своих шатрах. Если уж и напрашивается срав­нение великого Конде с героем Ахиллом, то уж ни в какое сравнение не идет его роскошный замок Шантийи с походным шатром из «Илиа­ды». Никто не заставляет этих людей вращаться вокруг Людовика XIV. И уж конечно, никто из них не приносит в жертву собственную индиви­дуальность. Никто не обязан, если это против воли, устанавливать связи или подвергать себя остракизму. Как-то герцог Вандомский на время оказался в опале. Его двоюродные братья, Монсеньор и герцог дю Мен, как ранее им восхищались, так и продолжали восхищаться. Их общение не прервалось, только, может быть, место встреч изменилось. Но какая разница, где общаться: не в Версале, так в Ане. Пример дружбы этих трех достойных мужчин, которых по праву можно считать первыми людьми при дворе и практически столпами общества и государства, наглядно доказывает — при королевском дворе царит атмосфера, мак­симально способствующая галантному общению. Именно это ценит и приветствует Король-Солнце.

Речь шла о светилах. А ведь помимо них существовали бесчисленные «малые тела». Это принцы крови, в присутствии которых начинаешь сожалеть о Конде. Это иностранные принцы, герцоги и пэры, герцоги по грамоте, сотрапезники первого и второго сословия, постоянные при­дворные и заезжие дворяне, которые впоследствии приложат немало усилий к тому, чтобы как можно лучше живописать двор. Они прихо­дят и уходят, смотрят и слушают, они стараются обратить внимание на себя. Не всем из них по душе свод правил этикета, да он и не обязан быть каждому по душе, как бы этого ни хотелось. Однако во Франции в тот момент, когда споры о рангах занимают все мысли администра­ции судов и трибуналов, плательщиков ренты и военных комиссаров, городских советников и членов бюро парижского муниципалитета, ре­месленных мастеров и подмастерьев, руководителей братств и компаньонажей, артиллерийскую прислугу и рабочих Монетного двора, со­братьев религиозных общин Розер и Сен-Сакреман, можно быть на сто процентов уверенным, что даже в том случае, если бы Людовик не по­ставил своей целью навести порядок при дворе, то спутники короля постарались бы и сами придумали такие правила этикета, которые смог­ли бы удовлетворить их самолюбие.

Королевский двор в Версале

Что такое королевский двор? Воспользуемся определением Фюретьера: «Двор — место, где живет король… Это слово имеет также значение: король и его совет… Еще оно означает: офицеры и свита короля… Под двором подразумевается и образ жизни при дворе».

Наступил день, когда король решил окончательно расстаться с Па­рижем. 20 апреля 1682 года он покинул Сен-Жермен и до начала мая пробыл у своего брата, ссылаясь на большое количество неотложных дел. 1 мая весь двор прибыл в Париж. Кассини предложил Людовику посетить Обсерваторию, а Лувуа — приют Инвалидов. Тогда еще ник­то не мог предположить, что это было прощание Его Величества с Па­рижем.

Через несколько дней венценосная чета, а также брат короля, Монсе­ньор с супругой окончательно поселились в Версале. Замок там пока только строился. Не были закончены ни Галерея зеркал, ни большие боковые пристройки Мансара, и пока нельзя было предположить, что Версаль станет постоянным жилищем монарха. Сам Людовик уже при­нял окончательное решение, но не говорил его вслух открыто: он в прин­ципе не отличался чрезмерной разговорчивостью, а секреты и вовсе не спешил разглашать. Во-первых, он не желал говорить на эту тему, на­столько неприятную для Кольбера. Во-вторых, он успел достаточно изучить своих придворных и был уверен, что объявление о решитель­ном изменении образа их жизни не будет воспринято с энтузиазмом.

В то же время Людовик жил мечтой о том, чтобы поселиться в этом дивном месте. Он буквально бредил Версалем. Здесь он устраивал не­забываемые увеселения, здесь его посетила любовь. Долгих двенадцать лет король невыносимо терзался от скуки в Тюильри. Мадам Севинье как-то писала из Парижа: «Двор находится здесь, а королю здесь скуч­но до такой степени, что каждую неделю он уезжает в Версаль на три- четыре дня».

Параллельно со строительством в Версале работы по королевскому заказу велись в Сен-Жермене и Лувре, однако монарх никогда не считал эти памятники своим личным творением. И уж конечно, никак нельзя назвать случайностью тот факт, что Версаль являлся королевской рези­денцией в 1674,1675 ив 1677 годах.

Теперь же осуществление мечты Людовика о создании более закры­того и вместе с тем более роскошного двора уже совсем близко. Парк создается гораздо быстрее, чем дворец, однако какими бы привлека­тельными ни были парковые боскеты и какими бы блестящими ни вы­глядели украшения, каждый день создаваемые Мансаром, монарха боль­ше всего беспокоит успешное претворение политических планов. Мож­но с полным правом утверждать, что Андре Ленотр заставил природу склониться перед его гениальным искусством. Подобным же образом Людовик сумел поставить версальское искусство на службу осуществле­ния своей идеи — создания двора, истинного творения короля.

Очень скоро послы иностранных государств доложили своим пра­вителям, что именно Версаль играет во Франции первостепенную роль. Как правители стран, знатные принцы, вельможи, так и художники стремились совершить путешествие в столицу великой Франции, что­бы воочию увидеть творение Короля-Солнца. Многие в Европе жела­ли построить нечто, напоминающее Версаль хотя бы отдаленно, а из этого легко сделать вывод, что это выдающееся сооружение было вы­полнено с истинным блеском.

Конечно, Версаль создавался во имя прославления государства, и его собственная слава не знала границ. Все в его архитектурном облике спо­собствовало этой цели: пышность и великолепие убранства, величествен­ные размеры сооружения, символика греческого бога солнца Аполлона, несомненное величие хозяина этого места, блестящее окружение, до­стойное его, а также несравненная организация праздников и торжеств.

В 1682 году в Версале родится герцог Бургундский, в следующем году — его брат Филипп. В 1710 году здесь родится Людовик XV. Вер­сальские стены станут последним, что увидят в своей жизни супруга дофина и герцогиня Бургундская.

Великолепные торжества отметят рождение герцога Бургундского и его брата Филиппа, бракосочетание герцога Бурбонского и мадемуа­зели де Нант в августе 1685 года, союз принца Конти и Марии-Терезии Бурбонской в 1688 году, бракосочетание будущего регента и мадемуа­зели де Блуа в 1692 году, рождение герцога Бретонского в 1704 году. Но особенно в памяти современников и потомков сохранятся роскошные празднества, проводимые в честь приема иностранных послов.

Послам султана Марокко явно не повезло. Они прибыли во Фран­цию раньше других, в январе 1682 года, за пять месяцев до окончатель­ного переезда двора в новую резиденцию. С собой иностранные гости прихватили львов, страусов и прирученную тигрицу. С этими дарами они прибыли в Сен-Жермен и, естественно, не увидели той величественной пышности, которая подобает резиденции великого монарха. Од­нако прошло совсем немного времени, и эта пышность заявила о себе в полный голос.

В мае 1685 года Людовик XIV принял в Версале генуэзского дожа. Пятнадцатого числа дож появился в Галерее зеркал. Он был в одеянии из красного бархата и в красной шапочке. Четыре сенатора сопровож­дали его, облаченные в черные бархатные одежды. Через три дня его провели по всем апартаментам дворца.

Как истинный дипломат, первый человек Генуи тактично напомнил о бомбардировке французском флотом под командованием Дюкена своего родного города и одновременно сумел выразить максимальное восхищение от увиденного. Он произнес: «Год назад мы были в аду, а сегодня выходим из рая».

После апартаментов дож посетил Зверинец, канал и Трианон. 23 мая он присутствовал на церемониале утреннего туалета французского мо­нарха, затем осмотрел конюшни, сады и фонтаны. В девять часов вече­ра дож направился в апартаменты и вместе со всем двором танцевал до полуночи. Впоследствии Данжо написал: «Я никогда не видел более великолепного бала». Наконец, двадцать шестого числа состоялась последняя аудиенция. Людовик XIV подарил дожу ларец с портретами искусной работы, а также лучшими во Франции гобеленовыми тканя­ми. Каждый из четырех сенаторов получил портрет короля, изукра­шенный бриллиантами, и гобеленовые обои, но, как замечает совре­менник, «не такие красивые, как у дожа».

Через год в большой галерее состоялся знаменитый прием послов из Сиама, в 1699 году — послов Марокко; позже аудиенции удостоился посол Персии.

Гость из Персии был принят 19 февраля 1715 года. Ради него преста­релый король облекся в одежды золотисто-черного цвета, расшитые бриллиантами. Стоимость драгоценного декора равнялась 12,5 милли­она ливров. Вес одеяния был необычайно велик, и королю пришлось сменить его до обеда.

По торжественному случаю приема посла Галерея зеркал была укра­шена скамьями в четыре ряда, наподобие амфитеатра. Их расставили по всей длине галереи. На скамьях расположились дамы, всего более четырехсот, ослепительные, прекрасные, поражающие воображение изысканными туалетами.

Король взошел на свой трон. Справа от него расположился наслед­ник, за которым присматривала герцогиня де Вантадур, слева — герцог Орлеанский. По обеим сторонам находились принцы крови согласно их рангу. Вся галерея была заполнена богато одетыми придворными и бесчисленным количеством иностранных гостей. Их пригласили вой­ти в зал незадолго до начала аудиенции.

У подножия королевского трона расположился Антуан Куапель. С ка­рандашом в руке он приготовился запечатлеть в рисунках этот истори­ческий момент. Клоду де Бозе из Академии надписей было велено внима­тельно следить за тем, чтобы описание церемонии произошло правильно и с учетом всех подробностей.

Благодаря дожу, послам из России и многих отдаленных стран по­добные придворные, королевские и политические торжества сохрани­лись в истории на века.

Но эти демонстрации существуют не только для двора; они устраива­ются самим двором. Каждый играет свою, четко определенную церемо­ниалом роль: дофин, принцы крови, офицеры, наиболее высокопостав­ленные сановники королевского двора. Комнатный дворянин и капитан личной охраны монарха также имеют свои обязанности. Ведущие партии принадлежат церемониймейстеру Франции, главному прево королевс­кой резиденции и лицам, представляющим послов.

Места каждого из участников церемонии определяются придворным этикетом. В свою очередь, этикет в течение времени претерпел опреде­ленные изменения. В результате более чем столетних перемен он отто­чился и теперь мог преобразоваться лишь по велению короля.

Можно без сомнения утверждать, что традиции оказываются силь­нее перемен. Неукоснительное соблюдение этикета вовсе не случайно. Он вырабатывается исключительно для того, чтобы представлять со­бытия в наилучшем виде, сделать двор упорядоченным, поистине клас­сическим и совершенным, подчиняющимся определенной логике.

Когда современники описывают торжества в Версале, то чаще всего определяют их как «балет». Можно сказать, что понятия «двор» и «при­дворный балет» стали синонимами. Однако всем известно, что класси­чески поставленный балет сам по себе уже предполагает определенную иерархию и жесткую дисциплину. Если принять это положение, то не имеет смысла и утверждение, будто двор Людовика XIV был чрезмерно иерархизирован, а дворянство превратилось в почти «одомашненный» институт и стало послушным инструментом Короля-Солнца.

Хотя видимость была именно такова. Если обратиться к своду пра­вил, определяющих церемониал этикета 1682 года, то он представляет собой солидный и обширный труд. Изучение этикета увлекает самым серьезным образом брата короля, Месье, и герцога Сен-Симона. Цере­мониал определяется рангом и способствует различению по рангам.

Первым в придворной иерархии находится, разумеется, сам монарх. За ним следует наследник, после — брат, Месье, законный наследник Лю­довика XIII, затем — законные внуки, а за ними — принцы крови.

Во всех категориях можно было бы достаточно просто разобраться, если бы в каждой из них предусматривался только один ранг, однако и положение внутри отдельной группы регулируется особым протоко­лом. Людовику XIV часто приходится выступать в роли арбитра и вы­носить распоряжения, не терпящие возражений, каждый раз, когда это­го требует политическая необходимость или же когда он устает от бес­конечных диспутов заинтересованных сторон.

Как раз именно таким образом он поступил 4 марта 1710 года, когда установил ранговые различия для принцесс. Он считал этот вопрос на­столько важным, что на следующий день собрал совет министров, что­бы принять соответствующее постановление. Собрание вынесло реше­ние, что с этого дня ко всем дочерям королевского дома по прямой линии будет употребляться обращение «Мадам». Что же касается ран­га, то они будут выше всех других принцесс королевской крови, даже не будучи замужем. После этого дочери герцогини Бургундской будут рангом выше. То же самое касается вдовствующей Мадам, принцессы Пфальцской, на которой впоследствии женится герцог де Берри. По побочной линии королевской семьи замужние принцессы будут рангом выше, чем незамужние.

Подобная система наблюдается и в отношении других принцесс кро­ви: Мадам герцогиня и незамужние принцессы крови будут рангом выше Мадемуазель, племянницы Людовика XIV, поскольку она — незамуж­няя принцесса крови.

Автором подобных аналитических выкладок является маркиз де Тор- си. Он делает такое заключение: «В намерение короля входило устано­вить мир в королевском доме путем такого регламентирования».

Разумеется, немного людей найдется в наше время, чтобы в полной мере понять подобный текст после первого же прочтения. Даже истори­ки и специалисты, всю жизнь посвятившие изучению великого века, вынуждены обращаться к генеалогическим схемам, буквально ломать голову и выписывать все, что там находят, до мельчайших подробно­стей. Да, с грустью можно признать, что современный человек лишился того интуитивного чутья, которое помогало нашим предкам постиг­нуть иерархические и ранговые построения.

4 марта 1710 года монарх определил титулы многих принцев. Луи Франсуа дю Буше отмечал: «Было предложено, чтобы герцог Шартр- ский назывался Месье Принц (как некогда глава дома Конде), но это оказалось неверным; тогда доведено до сведения всех, что он сохранит свое имя, то есть герцог Шартрский, но будет пользоваться привилеги­ями первого принца крови. В отношении герцога Энгиенского было сообщено, что из уважения к памяти его отца, принца, он примет титул (Месье Герцог) лишь после похорон своего отца».

Принцы крови стоят ступенькой выше внебрачно рожденных узако­ненных детей. Ранговое положение бастардов является постоянной го­ловной болью их отца, особенно с 1694 по 1715 год, что вызывает пере­суды, домыслы, а кроме того, служит источником раздражения вездесу­щего герцога Сен-Симона. Неопределенность, связанная с их будущим положением, стремительно возрастающие оказываемые им милости — главные темы для размышлений относительно власти короля в области рангов и привилегий.

После принцев наиболее значимое место при дворе занимают герцо­ги. Среди них первыми по рангу являются пэры, причем некоторые из них — иностранные принцы, предметом гордости которых служит то, что в их семье когда-то были правители, обладавшие верховной влас­тью; таким образом, подобные пэры считают себя рангом выше, чем пэры обыкновенные. Далее следуют наследственные герцоги, не являю­щиеся пэрами. Эти герцоги находятся ступенью выше герцогов «по ко­ролевской грамоте» (это пожалованная грамота, которую не зарегист­рировал парламент).

Король позаботился о том, чтобы поставить в особое положение рыцарей Святого Духа. По рангу они идут после ранга герцогов, но перед рангом обычных дворян. Существует и своеобразная прослойка, особый социальный ранг. Обычные придворные логично считают, что дворяне, живущие во дворце и в прилегающих к нему зданиях (а имеют они эту привилегию, потому что делят трапезу с королем за одним столом и, наконец, просто потому, что король сам их выбрал), пред­ставляют собой избранное светское общество.

Однако снижение по рангу достаточно обманчиво и не может в пол­ной мере отражать истинного положения вещей. Ни положения по ран­гу, ни правил этикета недостаточно, чтобы оправдать ряд придворных привилегий, к примеру место каждого на такой невероятно престижной церемонии, как утренний выход короля. Не последнюю роль играют благосклонность и доверие. Во всяком случае, они исправляют ранго­вые различия.

Подобные поправки к этикету привносят в группу разномастного дворянства или же в группу второго сословия иллюзию иерархии: толь­ко герцогини могут «получить табурет», то есть привилегию сидеть в при­сутствии королевы и жены наследника. Однако они не определяют все. Некоторые важные придворные обязанности создают предпосылки для параллельной иерархии. То есть, например, министру больше завиду­ют, чем обычному герцогу, а прево королевского двора может пользо­ваться влиянием, равнозначным влиянию принца. Подобным же обра­зом историограф, чтец или комнатный дворянин имеют прямой до­ступ к королю.

Современники правильно понимали эту реальность, тогда как Сен- Симон старался всеми силами скрыть правду: ему так хотелось внушить представление, что этикет в то время играл основополагающую роль. Во всяком случае, все, кто любил сравнение двора Людовика XIV с подо­бием механизма, определенно знали, что никакие часы короля и ника­кие астрономические устройства не могут иметь более сложного меха­низма, чем дворцовое устройство Версаля.

Устраивая свою резиденцию в Версале, Людовик XIV начал с того, что в 1682 году просто вселился в первые построенные помещения. В это время только подошло к концу строительство южного крыла замка, предпоследней часовни, конюшен, произведены последние работы в Марли и начато строительство служебных помещений.

Что касается придворного устройства, то и оно не обошлось без нов­шеств. Монарх захотел расширить двор и сделать его более блестящим. Король вынашивал эту идею более тридцати лет и хотел создать усло­вия, препятствующие возникновению новой Фронды. Двор и Лувра, и Тюильри, и Сен-Жермена был подчинен таким принципам. Во вся­ком случае, как только высшее дворянство стремилось вести более бле­стящий образ жизни, оно немедленно попадало под наблюдение, едва начав вращаться на орбите вокруг Короля-Солнца.

За более чем двадцатилетний период король сумел убедить предста­вителей аристократии, что ее призванием является не иллюзорная неза­висимость, а военная служба на благо государства и военная слава. А раз уж служение связано с понятием военной службы и военной чести, то придворный считается солдатом уже в течение двадцати лет. Если же этот дворянин, кроме всего прочего, ведает королевским гардеробом или является комнатным дворянином, то он просто-напросто делает это по совмещению, то есть стремится удвоить свое желание служить.

Первых кампаний во время правления Людовика XIV, и особенно его войны с Голландией, хватило, чтобы кровью скрепить негласный дого­вор между монархом и дворянами, его приближенными. Войны послед­него периода его правления велись в то время, когда Версаль уже играл главную роль. Это обстоятельство лишь усиливало у французского при­дворного стремление служить государству.

Многие бывшие фрондеры погибли в бою: герцог де Бофор — в 1669 году, де Тюренн — в 1675 году. Многие скончались от прежде­временно подорванного на службе здоровья, как, например, маршал Люксембургский, который получил прозвище Обойщик Нотр-Дам­ский, потому что в одной из битв он захватил огромное количество вражеских знамен, которыми были обвешаны, наподобие ковров, сте­ны в соборе Нотр-Дам.

В это время, как никогда ранее, платили налог кровью. Военной службе отдавался явный приоритет, а Версаль предоставлял королю реальную возможность контролировать качество службы. Таким образом, мож­но получить представление о реальном значении королевского двора. Конечно, в зимний период двор может быть слишком озабочен выиг­рышами в карты маркиза де Данжо, последней любовной интрижкой или какой-нибудь дуэлью, но с приходом весны вновь возвращаются военные опасности. Все подвиги, ранения и смерти получают отсрочку до лета.

Мадам Элизавета-Шарлотта Пфальцская так описывала версаль­ский двор после битвы при Мальплаке: «В Версале теперь видны толь­ко коляски, повязки и костыли». Высокородное дворянство, таким об­разом, в полной мере оправдывает значительную часть своих приви­легий. Оно идет служить, много лет проводит на войне, постоянно рискует и без колебаний платит налог своей кровью (не так оно посту­пает в отношении десятины). Часто бывает так, что двор превраща­ется в прихожую перед смертью. Правда, не все видят эту реальность. Такие, как Сен-Симон и де Монтерлан, видят в версальских построй­ках один лишь декор.

Балы и маскарады, устроенные для двора, уже не такие многочислен­ные и не настолько веселые, как до 1682 года, игра в карты и любовные развлечения, игра в шары, охота и конные состязания — все это пред­назначено для отдыха и вознаграждения воина. Если даже в Версале начинает казаться, что слово «воин» плохо сочетается с лентами, укра­шающими одеяния маркизов, оно в полной мере обретает свое реаль­ное значение в армии.

Армиями командуют высокородные личности: принцы крови, как Конде, потомки узаконенных детей монархов, как Вандом, иностран­ные принцы, как Тюренн. Когда же генералами-победителями являются подданные, менее значительные по происхождению, например если их имена Буффлеры или Виллары, то король жалует им титулы герцогов или пэров. Нет причины переживать из-за того, что Конде, Конти или Вандомы не представлены в советах монарха и что начиная с 1661 года дворяне мантии стоят во главе правительства.

Дух Версаля царствует как при дворе, так и в государстве. Монарх возвел каждую группу в ранг, достойный ее компетенции. Высокород­ному дворянству лучше на своем месте. Оно служит государству, когда призвано на военную службу, а не используется в политической области. Министры из судейской среды делают достаточно для короля и для публики. Они по заслугам занимают при дворе первое место. Ведь именно в Версале заканчиваются важнейшие преобразования в 1682 году, когда маркиз де Лувуа приобретает большее влияние, чем Жан Батист Коль­бер, в момент, когда самые высокородные, например гордый Конде, подчинились наконец воле короля и дисциплине, ставшей необходимой для обновленной Франции. И не имеет никакого значения, что принц де Конде почти все время проживает в своем замке в Шантийи, а герцоги де Роган, де Бриссак и де Вантадур предпочитают не ездить в Версаль. По крайней мере ни у одного из этих господ не появится мысль начать новую Фронду. Например, если обратиться к последнему письму Кон­де, то там можно видеть лишь вариации на тему службы и размышле­ния о верности монарху. Так стоит ли обращать внимание на то, что в период полного затишья на фронтах некоторые высокородные мон- сеньоры плохо играют роль сотрапезников короля? Все эти мелкие инт­риги, без которых знати трудно себя представить, абсолютно ничего не изменяют. Не стоит обращать внимание и на то, что в 1709 году были раскрыты сразу три заговора. Все это — лишь небольшое недоразуме­ние, если принять во внимание шторм 1648 года.

Таким образом, Версаль — это символ окончательной победы Лю­довика над Фрондой. Причем этот реванш он взял не из простого само­любия, а из политической и государственной необходимости. От этого реванша выигрыш прежде всего должно получить государство.

Разумеется, при дворе находились не только дворяне, главным пред­назначением которых была служба в армии. Там присутствовали и ста­рики, известное количество детей и множество дам. Никто не может даже предположить, включая короля и других заинтересованных в этом лиц, где начинается придворное дворянство и где кончается список просто «дворян при дворе» и, наконец, сколько же дворян в каждой из этих категорий. Эту великую тайну не смог разгадать также ни один историк, вплоть до нашего времени.

Это придворное дворянство испытывает невыразимые муки по вине Людовика от того, что вынуждено строго соблюдать все нюансы двор­цового этикета, от своеобразного «одомашнивания», а также потому, что его практически с корнем оторвали от родных насиженных мест.

В 1690 году свет увидел словарь Фюретьера, но там нет ни единого слова об этикете. Если же вспомнить придворный церемониал, то его позаимствовали у Генриха III; он оставался абсолютно неизменным и очень строгим. Когда переезд в Версаль окончательно состоялся, то этот церемониал только слегка подкорректировали в соответствии с изменив­шимися с тех пор нуждами французского королевского двора. Сам мо­нарх был его горячим приверженцем. Этот старинный церемониал пол­ностью соответствовал его стремлению к дисциплине и порядку. Однако он в то же время не был далек от эстетических и политических требова­ний, да к тому же служил неплохим занятием для придворных. И оказы­вается, весьма кстати, что Месье — признанный жрец этикета. Ведь для всех гораздо удобнее, когда Месье улаживает споры о рангах, а не плетет интриги за спиной короля. То же сам можно сказать о герцогах и различ­ных сотрапезниках высшего, среднего и низшего рангов; они также цели­ком отдаются спорам о рангах, а не плетут интриги. Если обратиться к «Дневнику» Данжо и «Мемуарам» Сурша, то можно встретить только слухи о некоторых из подобных ссор; они не идут ни в какое сравнение с теми, что впоследствии произойдут при Людовике XV и которые Люин уже записывал самым тщательным образом.

Однако следует признать, что Версальский церемониал уступает в пышности церемониалам многих иностранных дворов. Так, напри­мер, в Австрии, Испании и Англии перед королем принято вставать на колени, либо, приблизившись к королю, почтительно склониться перед ним, отступив назад. Что же касается Людовика XIV, то перед ним чаще всего опускаются в реверансах, но не встают на колени.

Такой термин, как «одомашнивание», появился не при Людовике XIV, а в более поздние времена. Это слово стало излюбленным при Луи Фи­липпе, причем произносить слово было модно с уничижительным от­тенком. Надо сказать, что и сам великий король, и его домашний круг, и его постоянные сотрапезники были бы несказанно удивлены, если бы узнали об этом. В это время на необычайно высоком уровне находи­лась идея служения и честь служения. Эта идея не только не унижала достоинство людей великого века, а наоборот, воодушевляла. Они счи­тали за высшее счастье принадлежать к дому короля. В это время статус домочадца великого короля не унижал достоинство дворянина. Если же на службу поступал разночинец, то двор предоставлял ему множество привилегий. Таким образом создавался как бы промежуточный статус между дворянами и простолюдинами. Кроме того, функция присут­ствия за трапезой короля была отнюдь не единственной, поскольку к ней присоединялись и другие виды службы. Можно было в одно и то же время быть маршалом Франции, губернатором провинции и капита­ном гвардии телохранителей короля либо генерал-лейтенантом, послом и первым комнатным дворянином. Конечно, эта система не была ли­шена недостатков, но главным из них было отнюдь не безделье, как утверждал герцог де Сен-Симон (между прочим, первый бездельник при дворе), а скорее совместительство сотрапезничества с остальными обязанностями.

Наконец, осталось понятие «вырывание с корнем» дворян, в кото­ром виноват был король Франции. Но ведь зачастую случалось, что кто-то так приживался при дворе, что сам, по собственной инициативе спешил разорвать семейные узы. Граф де Тессе в 1710 году навестил свои земли, после чего писал к герцогине Бургундской: «Прошло, мадам, уже тридцать два года с тех пор, как я не был в замке, здесь ничего не оста­лось, ни окон, ни стекол, ни дверей, кроме одной башенки, в которой есть спальня, где температура не поднимается выше пяти градусов».

Если же обратиться к словарю Фюретьера, то ясно, что он предпочи­тает употреблять понятие «вырывание с корнем» в его натуралистич­ном, сельскохозяйственном значении. Для него глагол «вырывать» упот­ребим в нравственном значении и в хорошем значении этого слова. Понятие «вырывать с корнем» в нравственном смысле и в переносном значении скорее всего означает «искоренить источник злоупотребле­ния». Вывод же из всего вышесказанного следует один: «прикрепить к двору высокородное дворянство» — значит «искоренить его естествен­ную наклонность к бунту».

В данном случае имеется в виду не все дворянство. Оно в XVII столе­тии насчитывало 12 000 фамилий, в которые было включено около 200 000 человек. Речь идет только о высокородных дворянах королев­ства. Известно, что в конце правления великого короля Версаль, вклю­чая разнообразные подсобные помещения, в числе которых обычные строения, конюшня, здание сюринтендантства и другие, мог прини­мать одновременно 10 000 человек, половину которых составляли раз­ночинцы. Отсюда вывод — при дворе находилось не более 5000 дворян.

Существовала система «проживания в течение трех месяцев». Она означала, что данное лицо живет при дворе два раза в год по три месяца. В это время, естественно, 5000 придворных дворян увлекали за собой во дворец как минимум еще столько же человек. Это составляет примерно 10 000 человек из второго сословия, то есть от общего числа 200 000 дворян 10 000 придворных составляют такую пропорцию: один придворный на 20 дворян. Поэтому если принять за основу тот факт, что король удерживает при дворе 10 000 дворян, хотя такие данные, без сомнения, завышены, то это значит, что монарх «вырывает с кор­нем», если согласиться с мнением Сен-Симона, что «вырывание с кор­нем» — зло, лишь пять процентов всех французских дворян.

Если уж вы утвердились в желании войти в придворную игру, то у вас пропадет всякое основание жаловаться. Здесь круг обязанностей пере­плетается с расписанием различного рода увеселений и удовольствий. Если обязанности службы не удерживают дворянина вдали от двора, то король желает, чтобы тот оставался подле Его Величества неотлучно. Поскольку человек находится при короле днем и ночью, то у него боль­ше шансов получить хорошую должность, или благодарность, или при­глашение в Трианон и Марли, или, наконец, добиться просто любезно­го слова, которое, вне всякого сомнения, способно выделить из общей массы любого и дать надежду добиться чего-то большего. В последнем случае король может назвать дворянина по имени: «Добрый день, месье такой-то…» Это знак того, что король узнает его и отличает от других. Если уж такое событие произошло, то никто не станет жаловаться на то, что приходится чересчур долго ждать. Если же, не дай бог, на вопрос о ком-то король произнесет: «Я его не вижу», то это может не только всерьез повредить его амбициям, но и загубить всю карьеру.

Есть множество предлогов предстать перед взором короля. Можно использовать то время, когда он отправляется на мессу или возвращает­ся оттуда, трапезу короля в присутствии приглашенных придворных, вход в апартаменты монарха. Однако наиболее надежный способ — быть у короля с самого утра. Чтобы присутствовать на церемонии ут­реннего туалета Людовика, необходимо было пройти через разнооб­разные стадии.

В первые минуты утреннего церемониала туалета короля имеют пра­во присутствовать лишь те, кого специально приглашают, те, кто име­ет право входить, те, кто являются людьми, вхожими в спальню коро­ля, а также некоторые избранные. Такой милости удостаиваются лишь те, кто выполняет определенные обязанности, например сановные вель­можи, главный камергер, главный хранитель гардероба, или те, кому это положено по праву рождения. В последнем случае имеются в виду законнорожденные дети. К концу церемониала утреннего туалета ко­роля к нему могут войти те, кому позволено присутствовать на утрен­нем приеме: принц Конде, герцог де Вильруа, первый шталмейстер Беренган, чтецы короля и воспитатели наследника.

Таким образом, можно заметить, что в этой церемонии соединяют­ся высокородные, заслуженные или люди, пользующиеся благосклон­ностью. За ними следуют другие принцы и вельможи, капитан гвардии и первый мажордом. Вход следующих посетителей называется «сво­бодным входом». Туда допускаются придворные, которых даже вызы­вают, часто отдавая им предпочтение перед другими, в зависимости от того, как их ценят при дворе, и впускают их прежде, нежели других присутствующих. Если подсчитать, то получается, что только в церемо­нии утреннего туалета пользуются монаршей милостью целых пять ка­тегорий. Хотя точнее будет сказать, что таких категорий не пять, а шесть, потому что члены королевской фамилии, в том числе дети и внуки фран­цузских королей, могут входить в спальню со стороны внутренних по­коев и таким образом быть избавленными от фильтрования в прихо­жей. Эта категория может по своему желанию заходить к Людовику до начала церемониала большого утреннего приема.

Большинство помещений, где вынуждены располагаться придвор­ные, — маленькие и неудобные. Мало кто из них может похвастаться, что сумел организовать просторную кухню и уж тем более способно­стью устраивать приемы. Но само собой разумеется, что король и без того уже оказывает большую честь тем, что принимает человека под крышей своего дома, а потому выказывать недовольство просто не­прилично.

Монарх позаботился о том, чтобы его двор отличался строгостью, сдержанностью и набожностью. С прибытием юной герцогини Бур­гундской придворная жизнь значительно оживляется, и король, как будто вновь вспомнив молодые годы, посвящает развлечениям боль­шую часть времени. На Крещение устраивается ужин, карнавал. Балы, концерты значительно разнообразят жизнь Версаля. В это время вне дворца происходит охота, игра в шары, прогулки по каналу пешком или в санях, что развлекает дворян. Внутри дворца, в самих апарта­ментах, ведутся беседы, играют в бильярд, два или три раза в неделю дворян занимают танцами.

В период своего царствования Людовик отдал в полное распоряже­ние двора версальский парк, его аллеи, рощи, канал, Оранжерею и Зве­ринец, а когда потребуется, охотничьи экипажи, кареты или сани. Он для всех открывает свои огромные апартаменты, никогда даже не ду­мая, что только он имеет исключительное право на свою музыку. Внут­ренняя церковь обходится королю в год в 100 000 экю. В 1702 году.

кроме инструменталистов, там работают 94 певчих. В капелле короля принимают участие множество певцов, симфонистов, танцоров, компо­зиторов, либреттистов и прочих музыкальных дел мастеров. В конюшне работают 43 инструменталиста; среди них преобладают трубачи и гобо­исты. В военном доме в основном встречаются трубачи, барабанщики, флейтисты и литаврщики из гвардии телохранителей, из большой жан­дармерии, из мушкетеров и из сотни швейцарцев. Все эти службы в пол­ном смысле слова можно назвать общественными. Фанфары и симфо­нии создают непередаваемый звуковой аккомпанемент двора.

Кроме всего прочего, описывая версальские удовольствия, нельзя не упомянуть еще одно, которое принято считать порочным. Речь идет об игре. Некоторые утверждают, что Людовик сознательно способствовал данному пороку, чтобы еще более усилить зависимость высокородных дворян. Как знать, может быть, в апартаментах короля идет большая игра только потому, что Его Величество делает из этого политику? Ведь монарх очень просто может оказать помощь неудачливому разорив­шемуся игроку в виде денежного подарка. Но уж если рассуждать таким образом, то весь двор очень скоро может предстать в виде большого игорного дома.

На самом же деле все гораздо проще. Известно, что Король-Солнце специальным эдиктом запретил дуэли. Этот эдикт предусматривал за такое правонарушение очень суровое наказание. Людовик не поощрял и супружескую неверность. Он распорядился, чтобы количество даже са­мых мелких представлений было сведено к минимуму. Соответственно, остается не так уж много способов привлечь знать ко двору, предоставив в достаточном количестве развлечения, чтобы продолжать держать ее вдали от заговоров и интриг. Знати просто необходимо позволить и даже самому предложить не очень аморальное развлечение, которое не только не надоест, но может даже захватить.

В 1675 году весь Версаль был повально увлечен карточной игрой, которую называли «ока». Во всяком случае, за утро на игорном столе можно было распрощаться с 5000 пистолей.

1678 год отмечен тем, что в моде уже другая игра — под названием «бассет». Здесь игрокам предоставилась возможность проиграть в тече­ние вечера 100 000 пистолей. Поразмыслив, король решил такое развле­чение запретить.

С 1681 по 1689 год весь двор был охвачен неудержимым стремлением попасть в Страсбург, так как король занимался организацией столов, за которыми получали неизъяснимое наслаждение игроки в «реверси».

С 1693 года в подражание Парижу двор всерьез увлекается игрой в «ландскнехт».

У этих игр существует нечто общее. Это — простота. Буквально все в них зависит от чистого везения. Но сорвать приличный выигрыш мож­но только в том случае, если ставки достаточно высоки. Эти игры захва­тили не только двор; играло все королевство. То Париж следовал за двором, то двор перенимал парижскую моду, а провинция такую моду усваивала и продолжала. Не стоит осуждать этих людей. Неужели никто из вас не играл ни в рулетку, ни в покер, ни в шары, ни в баккара, ни в «тридцать одно», ни, наконец, на скачках?

Но уж если вы далеки от всего этого, то клеймить позором следует все общество, а не один версальский двор и уж, конечно, не короля, кото­рый по мере сил пытается придворных дисциплинировать, стараясь не прибегать к избыточному давлению.