Статистика:

Search

К содержанию: Деревянная архитектура русского севера — Страницы истории

А во дворе хором: изба, да клеть, да сени…

Во всем многообразии деревянных строений на Руси жилые и хозяйственные — самые распространенные. Это избы, горницы, повалуши, сени, клети, а также погреба, мшаники, повети, конюшни, хлева, сенники, амбары, сараи, житницы, гумна, овины и другие постройки, объединенные в прошлом общим словом «хоромы». Но почти ни одна из них не сохранилась даже от XVIII в., не говоря уже о более ранних временах. Обращаться в нашем случае к этнографическим материалам следует с осторожностью, ибо некоторые характерные черты жилища XIX—XX вв. сложились относительно поздно [30, с. 48; 43, с. 230—231; 65, с. 99—100; 58, с. 69]. И потому особое значение имеют для нас два известных плана Тихвинского посада 70-х гг. XVII в.*, один из которых обычно называют планом Ивана Зеленина (рис. 1, вклейка).

 

Здесь мы ограничимся главным образом ими и впервые публикуемой порядной на строительство в Вологде двух горниц (см. приложение). Дальше, рассказывая об Олонце, мы еще раз вернемся к гражданским постройкам, чтобы рассмотреть хоромы воеводы, дьяка и приказную избу, стоявшие на территории крепости. Однако надо напомнить, что все эти строения дают представление лишь о незначительной части северных жилищ XVII в.

Хотя к планам Тихвинского посада исследователи обращались неоднократно, запутанная история их создания до недавнего времени оставалась невыясненной. А между тем ее изучение помогает уточнить даты составления планов, а также определить степень достоверности изображенных там посада и близлежащих деревень.

Снятие этих планов связано с многолетней тяжбой двух тихвинских монастырей — мужского Успенского с женским Введенским из-за двух деревень и относящихся к ним сенных покосов. По челобитью Введенского монастыря и царскому указу осенью 1678 г. были посланы из Новгорода «для земляного розмеру и чертежу» дворянин Иван Дмитриевич Зеленин и подьячий Петр Евстафьев **. Они «досматривали» спорные земли и составили их первый «чертеж», на основании которого новгородский воевода князь Ю. М.
___
* Один план хранится в архиве ЛОИИ АН СССР (колл. 220. № 167), другой в ЦГАДА (ф. 192, Новгородская губ., Кв 9). Целиком они никогда не воспроизводились. К. Н. Сербиной была опубликована лишь копия первого плана, выполненная в XIX в. [57]. Большие фрагменты его оригинала см. в книге С. Забелло, В. Иванова, П. Максимова (34, с. 61—63].

** ЦГАДА. ф. 125, on. 1,    2.

Тяжбенное дело Тихвинских монастырей, 1678—1687 гг., сст. 22—24 и др.

Одоевский принял решение в пользу мужского монастыря. Тогда «введенские власти» составляют новую челобитную, обвиняя И. Зеленина и П. Евстафьева, что они-де осмотрели не все угодья и составили «неправый чертеж». Князь Ю. М. Одоевский приказывает снова «спорную землю… досмотреть и чертеж написать..никому не дружа, не норовля».

7 ноября 1679 г. И. Зеленин и П. Евстафьев сделали новое подробное описание-досмотр спорной земли и «тем спорным землям чертеж написали и тот чертеж в деле за их руками На этом основании можно предположить, что Зелениным и Евстафьевым было снято два плана: первый — осенью 1678 г., второй — в начале ноября 1679 г. О распределении между ними обязанностей мы можем только предполагать: скорее всего дворянин И. Д. Зеленин руководил работой и составлял «досмотр», а служивый человек подьячий П. Евстафьев непосредственно выполнял чертеж. Последний еще целиком находился во власти иконописной традиции.

В январе 1680 г. тяжбенное дело рассматривалось самим царем. В связи с этим несколько ранее в Москву направился Ю. М. Одоевский. Для этого в декабре была снята копия со всего спорного дела, а 29 декабря 1679 г., как видно, с той же целью иконописец Иван Андреевич Квасников сделал копию чертежа, которую новгородский воевода взял с собою в столицу**. Следовательно, эта копия явилась как бы третьим вариантом плана.

С какими же из указанных вариантов следует связать два известных нам чертежа? Скорее всего первым является план, хранившийся в монастырском архиве и, судя по надписи на его копии XIX в., относившийся к 1678 г. Второй, находившийся в Москве при Тяжбенном деле среди грамот 1679 г., — копия, выполненная И. А. Квасниковым для Ю. М. Одоевского. План же, изготовленный Зелениным и Евстафьевым в ноябре 1679 г. и находившийся вместе с подлинным делом в Новгородской приказной палате, по-видимому, исчез: по крайней мере, в архивном фонде этой палаты его обнаружить не удалось

Значит, дошедшие до нас чертежи выполнялись разными людьми. За это говорит и различие почерков, и то обстоятельство, что московский план по сравнению с монастырским исправляет некоторые неточности в передаче архитектуры, но в то же время носит следы спешки: одни строения там недорисованы, другие переданы упрощенно. Это легко объяснимо: иконописец, по-видимому, торопился, срочно снимая копию для отьезжавшего в Москву новгородского воеводы [47, с. 203—204].

Так ожесточенная земельная тяжба привела к появлению планов, давших нам редкую возможность сопоставить их с письменными документами, а чертежников этот спор заставил быть особенно точными. Именно точности требовал от них и государев указ: *учинить чертеж — Успенской монастырь мужской с Введенским девичьем монастырем далеко ль имеет расстояние.и много ль в той слободе дворов и какие люди живут… опясать имянно и измерить, и начертить на чертеж чювственно и подлинно..***.

____

* Архив ЛОИИ, ф. 132, on. 1. карт. 29, № 74, сст. 14 и др.

** Архив ЛОИИ, ф. 132, on. 1, карт. 26. № 130, сст. 29. Приводим полностью запись в приходо-расходной книге монастыря *… месяца декабря … в 29 день . .. дано иконописцу Ивану Андреевичу сыну Квасникову, что списывал чертеж с введенскими, от письма дватцать алтын, взял тот чертеж боярин князь Юрьи Михайлович Одоевской с собой к Москве». (там же, оп. 2, № 351, л. 419 об.). Сам иконописец, судя по фамилии, происходил из квасников, которых на Тихвинском посаде насчитывалось тогда 14 семейств, наследственно занимавшихся этим промыслом [57, с. 169— I70J.

*** Архив ЛОИИ, ф. 132, on. I, карт. 26, № 130, сст. 67.

На планах ощущается стремление охватить все пространство единым взглядом, как бы с птичьего полета, но в то же время одни постройки изображены во фронтальной проекции, другие — в аксонометрической (все деревянные обычно показаны с угла: это помогает выявить их объем), реки, дороги — в горизонтальной (к тому же в подлиннике они выделены цветом). Если еще напомнить, что на чертежах XVII в. обычно отсутствуют масштаб и ориентация по странам света, то становится ясно: несмотря на явное стремление к достоверности, взаиморасположение строений соответствовало реальному лишь в общих чертах. Но сами постройки изображены столь тщательно, с таким количеством узнаваемых деталей и таким пониманием их конструктивной логики, что оба плана являются незаменимым источником для изучения и каменной ’ архитектуры двух монастырских ансамблей XVI—XVII столетий, и деревянной — как жилой, так и церковной.

На левом берегу реки Тихвинки, изображение которой пересекает чертеж сверху вниз, показан мужской монастырь с пятиглавым Успенским собором в центре. Ниже, за Вяжищским ручьем и полем — обширный посад. На другой, правой стороне реки, чуть поодаль от нее — Введенский монастырь. Вокруг этих трех центров расположились монастырские слободы и деревни. Некоторые из них стоит рассмотреть повнимательнее. Ценность такого подхода прекрасно доказал Г. Г. Громов [31], вслед за М. В. Красовским [39, с. 45—49] использовавший Тихвинский план 1678 г. как самостоятельный источник по истории древнерусского жилища.

Деревня Фишева Гора (рис. 2), расположенная по течению Тихвинки выше Успенского монастыря, состоит из двух порядков домов: слева — три двора,* справа — четыре.
____
* Понятие «двор» мы употребляем в его историческом значении, имея в виду участок земли с постройками, составляющими отдельное хозяйство.

Основу каждого составляет четырехугольный сруб (в старину его называли стопой), сложенный из ряда венцов с выпусками концов бревен по углам, иными словами рубленный «в б б л о» (иначе «в угол» или «в чашу»): в морозные зимы это мешало промерзанию сруба. Все чашки вырубали строго по форме укладываемых в них бревен. Кроме того, в каждом венце делали продольный паз, чтобы сруб был плотнее. Позднее и паз, и чашку стали выбирать в нижних горбах верхних бревен: так вода почти не попадала в пазы и сруб лучше был предохранен от загнивания. В XVII в. для более прочной связи венцов применялась, кроме того, двойная припазовка — сверху и снизу (например, в заполярном городе XVII в. Мангазее [50, с. 44]).

На торцовых фасадах хорошо видно, что бревна, укорачиваясь, поднимаются до самого конька: перед нами самцовая конструкция кровли, и поныне широко распространенная на Севере. Суть ее в том, что в самцы — бревенчатые обрубки, замыкающие треугольником чело избы, врубаются длинные бревна — слеги, по которым на оба ската настилают тес. Его верхние концы, лежащие на последней, Князевой, слеге, обычно заводятся под тяжелое бревно, в нижней части имеющее паз, — охлупень, или шелом. Внизу тесины упираются в поток (желоб), который отводит воду подальше от сруба. Желоба, в свою очередь, лежат на крючьях-курицах, вырубленных из нетолстых елей: у них чаще всего встречаются корни, отходящие от ствола почти под прямым углом, — готовый крюк. Известна археологическая находка курицы с вырезанной из елового комля головой дракона в новгородском слое XI в. [35, с. 391. Верхние концы куриц врубались в нижние слеги.

Чтобы выступающие из-под кровельного настила концы слег-обрешетин не сырели, их закрывали причельными досками, всюду показанными на нашем плане (в приходо-расходных книгах Успенского монастыря они называются сприбоины»). А вот охлупни, курицы и желоба на планах не нарисованы, хотя эти непременные принадлежности самцовой кровли были, конечно, и в тихвинских постройках. Не случайно их часто упоминают те же монастырские книги: скуплено... десять куриц на кролю» (1628 г.), сделали потоки, да шелом» (1649 г.), спотоки делали и курицы врубали» (1657 г.) и т. д. Судя по данным археологии, такая конструкция кровли была характерна для древнерусских срубных построек начиная с IX века [55, с. 144; 64, с. 52—53].

Окна у всех домов по высоте не больше одного бревна. Изнутри они задвигались затворкой (заволакивались); отсюда и название — волоковые. Их треугольное расположение, не раз отмеченное в рисунках иностранных путешественников XVII в., да и зафиксированное некоторыми исследователями в натуре, известный этнограф Е. Э. Бломквист объясняла тем, что через среднее, повышенное оконце выходил дым, скапливавшийся вверху [23, с. 119—120], так как избы топились по-черному. К тому же оно немного освещало и все помещение.

Левое, называвшееся передним, располагалось у красного угла, бросая свет на обеденный стол, и правое, судное, приходилось напротив посудного полавника [43, с. ПО— 111] и устья печи, которое, видимо, было обращено к торцовому уличному фасаду. В таком случае, печь должна была стоять у одной из продольных стен, скорее всего у левой от входа, ибо противоположный угол, освещавшийся двумя оконцами— передним и еще одним — в боковом фасаде, несомненно, был красным [54, с. 236].

Так расположение окон треугольником помогает ответить на вопрос, почему у всех тихвинских построек отсутствуют трубы. «Горечи дымная не претерпев, тепла не ви-дати», — говорит древнее изречение. Иными словами, дома топились по-черному.

У пяти из семи изб Фишевой Горы довольно высокие срубы: вероятно, они стоят на подклетах (подызбицах). Это предположение косвенно подтверждается документами. Так, порядная 1622 г. на рубку избы особо оговаривает ее высоту: «.. .сделать двери на четвертом ряду» [43, с. 22]. Если учесть, что употреблялись бревна «в отрубе (в диаметре) семи вершков» (4,5×7 = 31,5 см), то порог оказывался поднятым над землей на 1,26 м; матицу — толстый поперечный брус, на который настилали потолок, — клали «на пятнадцатом бревне». Следовательно, высота жилого помещения достигала 3 м. В порядной 1634 г. читаем: «а поставит та изба на семнадцатом матица» [11, XIV, стб. 931]. Здесь высота до кровли около 5 м. Несомненно, что обе избы имели подклет. В самых бедных избах потолок иногда вовсе отсутствовал, им в таком случае становилась нижняя сторона крыши [23, с. 79-80; 54, с. 166-167, 221].

К трем избам, стоящим на левой стороне дороги, сзади примыкают срубы пониже, видимо служившие для хозяйственных целей, — клети, но не крытые дворы, характерные для большого северного дома XVIII—XIX вв., где под одной кровлей находились изба, горница, сени, клети и собственно двор — хлева с поветью над ними [23, с. 161—172; 65, с. 91]. При однорядной связи такой двор по длине занимал обычно 4/б всей постройки. В Фишевой Горе, наоборот, второй сруб явно меньше первого. В старину в клетях иногда жили [67,

с.    300], хотя они всегда оставались неотапливаемыми. Чаще же всего здесь хранили зерно и домашний скарб: явки* XVII в. на воровство из клетей упоминают там ссусеки» с рожью и ячменем [11, XXV, стб. 94], перечисляют украденное оттуда —шубу, простыни, рубахи, головные платы [11, XIV, стб. 698].
____

* Явка — письменное или устное публичное объявление властям о каких-либо противозаконных действиях или несправедливостях.

Наконец, за клетями на плане показаны еще более низкие пристройки. Сравнение последних с тем, что мы увидим дальше, в деревне Стретилово, позволяет думать, что это крытые хлева или пригони для скота.

На противоположной стороне дороги стоят такие же избы. Впрочем, две из них ниже других — вероятно, наземные,

т.    е. поставленные прямо на землю, без подклета. Самое же примечательное то, что все они соединены друг с другом рублеными стенками, в которых показаны широкие ворота, состоящие из двух столбов, связанных вверху перекладиной-прогоном, в него упираются тесины, составляющие плоское перекрытие дворов, — прием, сохранившийся до наших дней только в Сибири [20, с. 25].

Деревня Стретилово (рис. 3) на плане полностью соответствует ее описанию в «Досмотре» Ивана Зеленина: «…против слободки (Введенского монастыря — прим, авт.) .. .деревня Стретилова…, по конец тое деревни…, на Лаской дороге (в сторону Паши — прим, авт.) — крест». Он укреплен в срубце, сложенном из трех венцов, но не бревенчатых, а брусяных, а потому рубленном в углах без выпусков, «в лапу» или, что одно и то же, — «в чистый у г о л». Над крестом — небольшая шатровая сень с пологой полицей. В 1664 г. плотникам Григорию Межанину «с тоЕарищы» Успенский монастырь заплатил за точно такой же крест (уж не за тот ли самый? Ведь деревня принадлежала этому же монастырю). Они «рубили у креста обруб и забирали кругом тесом в косяк и где кресту стоять делали место, и наверху подволоку, и шатер, и главу»*.

Такие поклонные кресты в прошлом — неотъемлемая часть северного пейзажа. Они стояли у перекрестков дорог, у мостов, посередине небольших деревенских площадей, иногда — за околицами. Сравнивая изображение подобных крестов на Тихвинском плане с теми, что запечатлены на старых фотографиях [39, с. 48], убеждаешься как в неизменности этих сооружений на протяжении 200—250 лет, так и в поразительной точности чертежника.

Далее «Досмотр» указывает, что «в тое деревни» 14 дворов, а «по Лаской дороги… стоит три двора», т. е. деревня расположена Г-образно. Эти три особо упомянутых двора, обращенные к дороге, показаны сзадц. Это позволяет видеть, что в каждом из них, как и в Фишевой Горе, к задней стене избы примыкает низкая клеть. Соединены дворы друг с другом рубленой оградой, в которой сделаны ворота. Однако покрытие дворов, в отличие от того, что отмечено в предыдущем случае, начинается с некоторым отступом от ворот. Односкатная тесовая кровля, упираясь в стены избы и стоящей за ней клети, плавно огибает срубы.

Стены этих хлевов, или загонов, состоят из отдельных прясел столбовой конструкции: два столба, врытые в землю, с обеих сторон имели пазы, в которые вставлялись концы — «пальцы» горизонтально положенных бревен — заплотин. «Заплоты вокруг двора» нередко упоминаются в порядных. «два звена заплоту нового… срубить, а концы в столбы забрать» **. Но вот под Вологдой в 1583 г. мы встречаем: «около двора заплотины и с кровлею…» [12, I, стб. 257], т.е., по-видимому, так, как это показано в Стретилове.
____
* Архив ЛОИИ, ф. 132, оп. 2, № 207, л. 92 об. Подволока — потолок.
** ЦГИА, ф. 950, on. 1. № 336. л. 5.

Итак, каждый из трех дворов здесь состоит из избы, клети и крытого хлева-пригона. Дворы иногда имели «мосты» — настилы из колотых досок или плах, которые часто находят при раскопках древних усадеб [61, с. 449—450; 54, с. 163].

В главном порядке деревни «…к Тихвинскому посаду лицом… стоит 11 дворов». Напротив — четыре рубленых амбара (в их торцовых стенках видны небольшие дверные проемы): за своим добром можно было приглядывать прямо из окон. Еще дальше — два гумна, стены которых забраны в столбы, и рубленые овины, где сушили зерно. Среди 11 дворов выделяется только угловая изба, обращенная к дороге продольным фасадом, ибо рядом с ней — высокая постройка, также крытая двускатной кровлей. Видимо, перед нами то, что документы описывают так: «изба да клеть на подклете, меж ними сени».

Скат кровли низкого сруба, связывающего между собой более высокие, несомненно, принадлежит сеням. Подобные постройки, состоящие из трех или более частей, в старину весьма точно называли связями. Остатки их прослеживаются археологами с XII в.

Хорошо изображены сени в группе домов Введенской Слободки, стоящей по другую сторону Пашской дороги (рис. 4). Там на московском чертеже, у самого моста, ведущего к Водяным воротам монастыря, показана такая же трехчастная связь (1 на рис. 4). Один ее сруб — изба с характерным треугольным расположением волоковых окон на торцовом фасаде и с еще двумя окнами — на боковом. К ней прирублены низкие и более узкие сени, в стене которых видно большое окно, называвшееся красным (красивым) оттого, что пропускало сравнительно много света и имело слюдяную окончину. Иначе его называли косящатым, так как оно было обрамлено косяками. Такие окна для XVII—XVIII вв. — первый признак состоятельного хозяина.

Еще в былинах пели:

Построены терема высокие,

Просечены окна косявчаты

И поставлены колоды белодубовы…

Упоминаются они также и в тихвинских документах: «делали в гостиных сенях двери и окна с косяками», «делали у Родионовой кельи окно красное»*.

___
* Архив ЛОИИ, ф. 132, оп. 2. № 105, л. 22 (1648 г.); № 172, л. 31 об. (1658 г.).

 

Сени издревле были самым светлым и обширным помещением дома. Не случайно в древности в них устраивали пиры, принимали гостей, играли свадьбы. Так, в свадебном причитании на Печоре пели:

Станем мы да в новы сени.

Во новы сени да во холодные.

На гладкие полы да на еловые.

На часты мелки да перекладинки.

Мы отворим да двери на пяту,

т. е. распахнем их настежь (пяты — выступы у дверных полотнищ — обнаружены при раскопках мангазейских дворов XVII в. [50, с. 45]).

К XVII в. сени уже приобрели значение передней, прихожей, сохраняя в то же время отдельный сруб. В нашем случае их стены, по-видимому, сложены из плах («пластин»), забранных заплотом, ибо в месте их примыкания к другому срубу показаны две вертикальные линии, обозначающие столб.

Есть сени и в другом доме той же Слободки, в том, что стоит у отворота дороги к монастырю (2 на рис. 4). Похоже, что тут нижняя часть сеней — подсенье — рублена так же, как и изба, а вот верхняя, где опять расположено красное окно, — тесовая: чертежник хорошо показал, что тес лежит под углом, т. е. забран «в косяк». Такая облегченная конструкция сеней связана с тем, что они всегда оставались неотапливаемыми. В конце XVII в. описи все чаще упоминают «бреветные сени», т. е. целиком сложенные из бревен, как, например, в третьем доме той же Слободки, обращенном к Введенскому ручью (3 на рис. 4). Только тут в стене сеней окно не красное, а обычное, волоковое. Один сруб этой связи показан выше соседних: в нем двенадцать рядов, а если учесть, что его нижняя часть не видна, то можно предположить, что сруб состоял из 15—16 венцов. При толщине бревен «в отрубе» около 7 вершков высота до кровли получается несколько больше 5 м. Значит, существовал подклет, причем в данном случае жилой, ибо ниже обычного треугольника окон есть еще окно.

Однако вернемся к сеням. Бывали случаи, когда они связывали не два, а три сруба: последний прирубался перпендикулярно, как это можно видеть в доме, стоящем у второго моста через Введенский ручей. Тут получается в плане Т-образная связь (4 на рис. 4).

В рассмотренных трехчастных домах обращает на себя внимание то, что одни срубы выше других. «Поставит мне новая изба, — читаем в порядной 1573 г., —четырех сажен без локти (около 6,25 м) и с углы (т. е. рубленную «в обло») а другие стены трех сажен (около 6,5 м) …, а до куриц вверх дватцать три ряды (примерно 6,5—7,0 м, следовательно, на подызбице), да поставит мне вново клеть меж углы двоих сажень (около 4,3 м), до куриц дватцать пять рядов (примерно 6,75—7,25 м)> [11,XIV,ct6. 105]. Тут — редкий случай — клеть оказалась выше избы. Обычно же более высокие срубы относились к горницам или повалушам. Само слово «горница» уже содержит в себе понятие о горнем — высоком. Рубились они всегда на подклетах, имели печи, но только для тепла, а не для стряпанья, и по сравнению с избами были более чистыми и светлыми постройками.

Повалуша — самая высокая среди всех хором — на крестьянском дворе встречалась еще реже, чем сени. Название свое она получила, по-видимому, от повалов — выпусков бревен верхнего этажа. Использовали повалуши как кладовые ценного имущества, как спальни в летнее время: не случайно в описании двора богатого торгового человека Белоозера упомянут «в повалуше ковер полавошный» [22, с. 125]. Однако повалуши и горницы и по своим пропорциям, и по назначению близки друг к другу, а потому вопрос об их отличиях уже давно вызывает споры [58, с. 115—118, 122—126; 54, с. 228— 229]. Высказано убедительное предположение, что повалуша еще в XVI в. являлась своего рода крепостью для обитателей феодальной усадьбы [66, с. 63—69].

Чертежнику прекрасно удалось показать тесноту застройки монастырской Слободки. Кажется, дома чуть ли не налезают друг на друга. Понятно, почему среди крестьянских явок бывали и такие жалобы: «.. .тот Ларион… своим двором… у нас домовые дворишка заставил и свет от изб отнял, и с своих хором водной поток пропустил на наши… дворишка и заплоты, и хоромы у наших дворов гноит… [11, XXV, стб. 64]. Или же в челобитной архимандриту Большого Тихвинского монастыря «посадской жилишко» Яков Филипов обвиняет «суседа своего» — Киприяна Иванова сына в том, что последний поставил горницу не «по своей земле»,«заборишко… вырыл» и потому «в дорогишках проехать на телиги не мочно для тесноты».

За ручьем показана часть Слободки, где «живут слушки» (рис. 5). Здесь наибольший интерес представляет усадьба, стоящая у поворота дороги к Святым воротам. Все постройки в ней расположены по периметру открытого двора, который от дороги отделен тыном — изгородью из стоячих бревен. Посередине— ворота. Поверх тына и ворот — двускатная кровля, с обеих сторон упирающаяся в стены изб. О подобных воротах говорится в купчей 1689 г.: «ворота новые в вереях (столбах), а над вороты кровля з зубцами» [12, И, стб. 219].

Левая «хоромина» этой усадьбы примечательна не только своей высотой, но и тем, что на ее торцовом фасаде среднее окно не волоковое, а красное. Это заставляет видеть в ней горницу. Дальше — еще более высокая постройка, к стене которой прирублено необычное для Тихвина галерея-крыльцо, или же открытые сени: они покоятся на высоких столбах и крыты односкатной кровлей, поддерживаемой столбиками. Конечно, к сеням должна была вести лестница, но она, видимо, уже не поместилась на плане. Впрочем, галереи, соединявшие избы с подсобными постройками, были весьма распространены в старину [58, с. 83—86; 61, с. 451]. В задней стороне дворовой ограды был, наверное, проход в огород, тянувшийся длинной полосой за усадьбой. На огородах тихвинцы выращивали главным образом капусту «про свои домашние обиходы».

Подобные замкнутые дворы, похожие глухими воротами и высоким тыном на небольшие укрепленные городки, еще недавно были характерны для старинных сибирских сел [20, с. 25]. Многие из этих сел основаны переселенцами с русского Севера. Так, в 1650 г. плотники из Заонежских погостов в Енисейском уезде «плотничали хоромы и всякое дело* [17, с. 169]. Некоторые типы жилища XVII в., исчезнувшие на европейском Севере, прижились, развились и даже сохранились за многие тысячи верст — в Сибири.

Усадьбы Слободки, по-видимому, в большинстве своем не имели отдельных хлевов, какие были в Фишевой Горе и Стретилове. Подобный им загон для скота, настолько большой, что его можно назвать непосредственным предшественником крытого двора, показан единственный раз у избы, стоящей слева от Святых ворот. По другую сторону от нее —колодец-журавёль (или «журавец»). Такие и поныне встречаются в северных селениях: над шестигранным срубцом — журав с оцепом, на котором висит бадья. Вокруг колодца — характерная изгородь из положенных крест-накрест жердей.

Обратимся снова к той части Слободки, что расположена за Пашской дорогой. Слева от моста через Введенский ручей — большой «скотской двор» монастыря (рис. 6) — комплекс построек с внутренним двором, куда попадали через ворота. На чертеже даже видны два столба-верей, на которые навешивались полотнища. Но самое интересное здесь — большое строение с воротами на уровне второго этажа торцевой стены. К ним под навесом ведет широкий взвоз, по которому поднимались прямо с возами. Это — сенник, или повёть («повить» несколько раз упоминают расходные книги монастыря). На ее продольной стороне виден столб: значит, поветь имела заплотные стены. Внизу размещались хлева. Похожие постройки изредка упоминают описи: «на хлеве сарай* [1573 г.—11, XIV, стб. 104], «двор повитью покрыт» [1599 г. — 65, с. 93], «два сенника на хлевах» [1671 г. —11, XII, стб. 430]. Ниже повети — односкатная кровля — видимо, навес над денником, где держали и кормили скот днем.

Несомненно, такие дворы, появившиеся в конце XVI в. на Северной Двине, — предшественники крытых дворов, что входили в состав большого северного дома, определившего собой облик деревень в XVIII—XIX вв. [65, с. 99].

Теперь по дороге «подле реки» «перейдем» на ее левый, южный берег к Большому посаду (рис. 7), в центре которого возвышались две деревянные церкви — шатровая Преображенская и пятиглавая св. Никиты-епископа, заново отстроенные в 1665 г., через три года после пожара *.
____
* Архив ЛОИИ, ф. 89, карт. 2, № 67, л. 17—18. Благословенная грамота на освящение церкви дана 28 апреля 1665 г. (Архив ЛОИИ, ф. 132, on. 1, карт. 8,  160).

Первая из них — огромный храм, четыре стены которого завершались пологими бочками — кровлями, напоминавшими лодки, перевернутые килем кверху. На коньках бочек — главы, еще выше восьмерик с высоким шатром. С запада к церкви прирублена трапезная с двувсходным крыльцом. Его нижние рундуки крыты шатриками, верхний — бочкою. С юга и севера — по приделу, о которых в благословенной грамоте сказано так: «приделы учинить особо…, чтоб настоящей церкви от приделов утеснения никторого не было..Потому-то каждый из них имел свое крыльцо (северное видно на чертеже) и от самой церкви был отделен «особою стеною», в которой «для проходу просечены малые двери».

Судебные документы, отразившие ссору между плотниками, что строили храмы, донесли до нас имя «церковного мастера». Это был посадский человек Григорий Савельев, который вместе с несколькими товарищами за длинные июньские дни 1665 г. успел срубить тут же, на Торговой площади, и колокольню. Видимо, как и наугольные монастырские башни, ока имела шестериковый сруб, над которым, словно площадка верхнего боя, нависал ярус звона (рис. 8). Постройки эти не простояли и половины столетия: Спасо-Преображенская церковь «с приделы, со всею церковною утварью… сгорела» в 1693 г., а церковь Никиты-епископа — в 1710 г.

Крыльцами они были обращены к Большой Проезжей улице, противоположную сторону которой занимали лавки. Здесь в шести рядах местные торговцы, а также москвичи, новгородцы, олончане торговали зерном, салом, кожами, железом— кричным, прутовым, дощатым, слюдяными окончи-нами, сукном, писчей бумагой и многим другим. С юга церковная ограда (на рисунке не показанная) выходила на вторую главную улицу посада — Белозерскую. У пересечения этих двух улиц и высилась колокольня, к которой с обеих сторон примыкали торговые ряды.

Второй посадский приход с деревянными церквами Флора и Лавра и Знаменской, выстроенными между 1588 и 1590 гг. (простояли соответственно до 1716 и 1770 гг.) *, располагался ближе к Тихвинке, на ее высоком берегу, у Романицкой улицы, шедшей от Таможенной избы **. Это центр Кузнецкой Слободки, которая особенно быстро росла во второй половине XVII в. [57, с. 52].

Итак, две группы храмов господствовали над всем посадом. С ними перекликались верхи Успенского и Введенского монастырей, находившихся в некотором отдалении.

Посад в то время состоял из 14 улиц с 550 дворами, в которых жили зависимые от Успенского монастыря торговые, пахотные и промышленные люди. Среди последних было больше всего кузнецов. Усадьбы здесь, как и в Введенской Слободке, стояли так тесно, что далеко не у всех из них были даже огороды, не говоря уже о пахотной земле [57, с. 80,295]. Размеры посадских дворов колебались от 6,48 до 21,6 м по ширине и от 10,8 до 32,4 м по глубине участков. Их средняя площадь была 96 кв. саженей (448 м2) *** — даже меньше, чем в Москве, где она составляла тогда 125 кв. саженей [17, с. 160—161].
___
* Архив ЛОИИ, ф. 89, карт. 2, Xs С8, лл. 4, 13.
** Описание посада сделано на основе писцовой книги 1686 г. (архив ЛОИИ, ф. 132, оп. 2, № 532а, л. 12-14):
*** По книге обмеров дворов и огородов Тихвинского посада 1686 г. (архив ЛОИИ, ф. 132, оп. 2. Хв 604).

Судя по чертежу (рис. 1), на посаде немногие дворы имели крытые хлева, но зато здесь наиболее распространенным было трехчастное жилище. Примером тому может служить дом у Знаменской церкви с высокой горницей или повалушей и сенями, в стене которых — косящатое окно. Но самая большая усадьба — рядом: здесь к сеням прирублены еще клеть, сени и изба. В результате получилась Т-образная связь, состоящая из шести срубов, рядом с ними отдельно стоит еще один. Это мог быть один из трех дворов, принадлежавший самому богатому человеку Тихвинского посада Гавриле Самсонову, владельцу трех лавок, трех житниц и двух амбаров. Он торговал не только с Москвой и Ярославлем, но и со Стокгольмом, не раз бывал «мирским старостой» [57, с. 274— 275, 331].

Сравнение деревенских, слободских и посадских дворов показывает, что первые, как правило, состояли из одного или двух срубов («изба да клеть») и крытого хлева, в Слободке было несколько усадеб с внутренними дворами и трехчастными связями. На посаде же последние составляли большинство. В то же время, конечно, в задачу чертежника не входило изображение непременно всех дворовых построек. Ему было важно правильно передать лишь число дворов в каждом селении. Если это учесть, то среднее число строений любого тихвинского двора будет несколько больше трех, что вполне соответствует и некоторым другим тогдашним городам средней России [54, с. 188] Хотя, разумеется, на богатых дворах их было значительно больше. Даже в древнем Новгороде встречались усадьбы, насчитывавшие 10—12 отдельно стоящих построек.

До сих пор мы видели древнерусское жилище как бы с птичьего полета, теперь же рассмотрим его во всех деталях, обратившись к порядной записи на строительство двух горниц и сеней в Вологде, составленной в 1684 г. — всего через пять лет после Тихвинского плана (см. приложение).

Договор начинается с перечисления требований к строительному материалу: прежде всего это должен быть сосновый лес, издавна считавшийся лучшей породой для жилья, и, говоря словами плотников, добрый, ядреный, гладкий, без суков и дупел, не закомлистый (т. е. с нетолстым комлем), и, наконец, красивый. Лес нужно подобрать для стен определенного размера: на сени подлиннее (7,2 м), на горницы покороче (6,8 м), потолще для теса и для дранйц — колотых досок на кровлю.

Естественно, что при таких условиях заготовка входила в обязанности подрядившихся плотников, получивших «наперед» задаток 10 рублей. Кому, как не им самим, искать нужный материал! Любопытно, что в договоре даже не обусловлено его количество: «сколько понадобитца» — определят сами мастера. Вот как, рассказывают, это делали в прошлом веке заонежские плотники: «.. .Петрович по лесу пойдет — молча, только топориком постукивает, затесы делает. Где под каблуком вода…, Власов на дерево не глядит, знает мяндоковата сосна, слаба… Зато уж боровой лес — мастеру сердечная ра дость. Зовут его… кондовым и рудовым; сырости рудовое бревно не держит…; смолы много, крепкий это лес, тяжелый, как камень. Черники, брусники в рудовом лесу множество, да Власов на ягоду не взглянет — сам дерева метит» [53, с. 130— 131]. О времени, когда плотники должны были «сечь» лес, тоже не сказано в порядной, поскольку и так известно, что обычно это делают зимой или в начале весны, пока «дерево спит и лишняя вода в землю ушла», пока можно его вывезти санным путем и древоделы еще не занялись полевыми работами. К этому времени и относится вторая выплата, оговоренная фразой «.. .как по лес пойдут».

Срубленный лес отлеживался до лета, когда те же плотники обязывались сплавить его в плотах по реке к Вологде, нанять лошадей, чтобы вывезти его из воды на гору ко двору неизвестного нам Андрея — месту будущей стройки, причем сделать это они должны были не позже дня Петра и Павла — 12 июля *.

____
* Все даты указываются по старому стилю.

 

Около полутора месяцев отводилось, чтобы ошкурить («выскоблить») бревна, вытесать тес, наколоть дранку. «Рубка хором» начиналась «на Успениев день» — 28 августа. Конечно же, не всегда мастера сами занимались заготовкой леса. В Москве, например, на особом рынке можно было купить не только бревна, брусья, тес, дверные колоды, но даже ворота и целые дома, продававшиеся там в разобранном виде [23, с. 81; 45, с. 107].

Вологодские плотники подрядились срубить обычную для того времени связь — две горницы, соединенные сенями. Главное отличие ее от построек, показанных на Тихвинских чертежах, в том, что все три сруба надо «покрыть под одну кровлю», т. е. не выделяя их по высоте. Впрочем на плане 1678 г. одна из келий Введенского монастыря также состоит из трех срубов под одной кровлей и также имеет рубленые, а не каркасные сени (рис. 9). Подобным образом в конце XVII в. была покрыта и трехкамерная связь на воеводском дворе города Епанчина в Сибири [59, рис. 16; 50, с. 42—43]. Это обстоятельство облегчает нам попытку представить облик «проектируемого» дома (рис. 10). Длина его 20,88 м определена заготовленными бревнами, что немного превышает «типовые» размеры городской трехкамерной связи [17, с. 1641. В порядной ничего не сказано о фундаменте возводимых хором: срубы обычно ставились прямо на зрмлю, лишь иногда под углы подкладывали валуны, а нижний, окладной, венец присыпали землей «для теплоты». С этой же целью между бревнами прокладывали мох: «в замшить» — записано в договоре. В XVIII в. вместо мха, который, высыхая, легко крошился, все чаще стали использовать более удобную для этого паклю [55, с. 131].

Каждый из двух срубов будет иметь два этажа, ибо предполагается сделать «три моста» — междуэтажных перекрытия. Под горницами — подклеты, наверху, под кровлей,— не упомянутые, но подразумеваемые чердаки. Под нижними сенями было подсенье, также не названное как само собой разумеющееся.

Высота каждого этажа («житья») различна: «от нижних мостов до середних мостов по три аршина», т. е. нижнее житье 2,16 м и «до подволок по четыре аршина», значит, верхнее — 2,88 м. Если сложить все высоты, учтя и толщину мостов («се редкие мосты… вышиною пустить на аршине»), то получится 6,48 м. Общая высота самих горниц «до повалу» определена в 19—20 рядов — 6,40—6,74 м при толщине бревен «в отрубе… в восемь вершков…, а менши семи вершков не ставить» (31,5—36,0 см); следовательно, высота подызбиц не учтена. Между тем они, по-видимому, предназначались для хозяйственных целей, так как там, как и в горницах, следовало «все стены вытесать».

Считая, что нижние венцы всегда клали из самых толстых бревен, можно предположить, что подызбицы имели пять рядов, т. е. их высота— 1,8 м.

Как же выглядели Вологодские хоромы? Несколько непривычно для нашего глаза: у всех бревен до уровня верхних горниц горбы — закругления были стесаны: «вонные (внешние) стены скоблить», — сказано в порядной. И дальше: «верхние житья рубить в брус», т. е. верхний этаж сделать брусяным (рис. 11). Гладкие стены в старину — один из верных признаков богатства. К примеру, горница белозерского купца XVI в. была «побита тесом кругом от кровли и до земли» [22, с. 124]— явление редкое, ибо изготовление теса тогда обходилось дорого. Постройки же из бруса встречались чаще: на дворе новгородского подьячего Сидора Родионова в 1678 г. была «горница брусовая белая на жилом подклете, да у той горницы верхние и нижние сени» [29, с. 8] — состав очень похож на наш. В 1684 г. архимандриту Тихвинского монастыря рубили «брусовые кельи». В некоторых документах упоминаются и брусовые сени [58, с. 104].

В нашем случае было как раз наоборот: «в брус» рубили только горницы, а сени имели стесанные бревенчатые стены до самого верха: «сенные бревна тесать обе стороны». Таким образом получается, что венцы нижнего этажа рубили с выпусками по углам — с «зауголками», верхние без остатка, «в лапу», т. е. так же, как и в Тихвине, срубы придорожных крестов, колоколен и церковных крылец. В таком случае несколько выступающая нижняя часть стен должна была иметь небольшую полицу, как бы отделявшую один этаж от другого. Именно такие полицы и показаны на рисунках Семена Ремезова 1701 г. у приказной избы Пелыма и воеводского двора Илимска [59, рис. 1, 14].

К сожалению, в порядной окна только названы. По аналогии с уже упоминавшейся тихвинской горницей (см. рис. 5) можно предположить, что во всех четырех «житьях» было по одному красному окну с волоковыми по сторонам.

О кровле главное уже сказано: она — единая для горниц и сеней — особенность, ставшая потом неотъемлемым признаком почти всех северных домов. Но как понимать «…на драницах:, скалами, тесом в зубец»? Здесь речь идет о самом покрытии: по кровельным слегам-обрешетинам настилается один ряд тесин; их обычная толщина около вершка (4,5 см) позволяла по всей длине вытесать сбоку выступ-зубец у одних, у других же соответственно — паз. Таким образом, тес прочно скрепляли друг с другом «в зубец». Сверху его еще застилали дранкой— колотыми дощечками длиной около 2 м, а между ними прокладывался от влаги слой скалы — бересты. Чтобы дранку не сорвало ветром, вдоль двух ее верхних рядов по обеим сторонам кровли клали сращенные бревна- гнеты, концы которых перед фронтонами схватывались специальными досками-огнивами («на огнивах»).

На выступающие концы обрешетин каждого ската прибивали по причельной доске («причелины по краям прибить»), скорее всего, деревянными нагелями, так как порядная совсем не упоминает гвозди — материал по тем временам недешевый. Да это и неудивительно: все врубки, крепления мостов «в черт ы», сплочение теса «в зубец» в них не нуждались. Выражение «сделано на гвоздях» означало тогда плохую работу.

Огнива и причелины обычно украшали резьбой, но об этом нет ничего в Договоре. Впрочем, не упомянуты там и желоба с курицами, хотя они-то были наверняка, как, например, в великоустюжских горницах 1679 г., где «куричины врубили и водопуски положили, покрыли драницами, гнеты и ог-лупень наложили все до готова…» [15, с. 248].

Традиция украшения домов резьбой восходит к глубокой древности: в одном лишь Неревском раскопе Новгорода археологи нашли более тридцати фрагментов причелин XI—XIII вв. преимущественно с городковой резьбой по нижним кромкам. В средних частях некоторых из них сохранились отверстия для крепления к слегам кровли [35, с. 33—34].

Заканчивая мысленную реконструкцию внешнего облика Андреевых горниц, скажем еще о крыльце. Известно лишь, чго оно должно быть сделано «к сеням» и покрыто. Ориентируясь на связь, стоявшую в Введенском монастыре, можно предположить, что площадка — рундук крыльца опиралась на столбы и находилась на уровне нижнего сенного мосга, т. е., иными словами, была поднята на высоту подклета — на 1,8 м. Сам вход, возможно, был также сдвинут к одной из горниц, несколько нарушая, таким образом, строгую симметрию. Лестница, названная в порядной в единственном числе, была, следовательно, одна. На второй этаж — на «середней мост» ведет уже внутренняя лестница, огражденная тесом, забранным в косяк. В порядной ничего не сказано о том, как попадали в подызбицы. Надо думать, что так же, как и в хоромах, возведенных в 1675 г. на воеводском дворе города Шуи [54, с. 223], —по лестницам из нижних горниц («позади печи горничные лестница в подклет»).

Как видим, в тексте опущено многое из того, что разумелось само собой, но вот устройство перекрытий, напротив, оговорено подробно. Все они «бреветные», т. е. накатные. «Середние мосты намостить в черты»— значит завести их в пазы, выбранные в стенах. Об опирании остальных мостов ничего не сказано, видимо, потому, что их надлежало устроить, как обычно, — на матицах. В горницах все горбы накатных бревен стесываются снизу: <исподы… тесать и выскоблить» и затем закрываются собственным потолком, набранным «взакрой», т. е. так, что косяки укладываются в два ряда, причем второй ряд закрывает промежутки в первом. Сверху для утепления накат засыпают землею: «на мосты земли наволочить»— устраивают черный пол. На него настилают чистый— «тесовые мосты». Последние не предусмотрены только на верхнем мосту, ибо он является чердачным перекрытием.

В сенях, где не требуется сохранять тепло, не устраивают и черного пола, только верхние горбы бревен среднего и нижнего мостов стесываются, а снизу первого устраивается тесовый потолок «взакрой». Об «исподе» нижнего моста ничего не сказано, видимо, потому, что там, в подсенье, остается накатной потолок. Более существенно то, что в записи нет ни слова об отоплении: кладка печей, конечно, в обязанности плотников не входила, но две известные нам порядные на строительство жилья XVII в., шуйская и олонецкая, это особо оговаривают: «печи сделать помимо их, плотников…» [7, с. 92]. Печи должны были быть и в вологодских горницах. Зачем бы тогда так заботиться об утеплении перекрытий? Документы того времени говорят, что одна из двух горниц чаще всего бывала белой, т. е. имела печь с дымоходом, другая — черной [45, с. 89; 54, с. 222]. Так, в Шуе в белой горнице плотники делали деревянный опечек, в черной — дымоволочную трубу над дверьми. Нам не остается ничего другого, как предположить, что так же было и в Вологде.

О внутренней обстановке хором известно немногое: стены в горницах делали «выскобленные» — гладкие. Вдоль них кругом встраивали лавки с подпорами и опушкой — резным подзором. Над ними — полки-полавочники. Двери — на косяках, т. е. с рамами-ободверинами. Верхняя горница, наиболее высокая, видимо, была и парадным помещением (рис. 12). Даже в царском быту выражение «зван наверх» означало приглашение в главные покои.

Знаменитый «Домострой», содержавший наставления по ведению хозяйства, дополняет наши представления об интерьере горниц. Там повсюду должно быть чисто, «платья по грядкам (полкам) и в сундуках, и в коробьях». Иконы в красном углу поставлены «благолепно и со всяким украшением и со светильниками». Божница имеет занавеску, которую задергивали после молитвы. Стол — «под образами», у лавок; с другой стороны к нему приставляли скамью [54, с. 224]. Здесь было самое почетное место в доме.

Как будто бы реконструкция Вологодских хором достаточно ясна. И все же остаются сомнения. Причина их не только в неполноте сведений нашей порядной, но и в многозначности терминов. Так, мы сочли, что повалом здесь названы выступающие концы последних, черепных бревен [25, с. 74], однако чаще под повалом понимают уширение, развал сруба в его верхней части. В этом случае повал должен иметь полицу — пологую часть крыши над ним, а появление полицы означало бы существование перелома кровли, средняя часть которой становилась более крутой. Такую конструкцию завершения нельзя исключить для вологодской горницы.

Или же в порядной сказано «на подволоку лестница», однако подволокой в старину называли не только потолок (см. с. 19)), но и чердак [23, с. 79]. В таком случае можно предположить, что именно туда и вела лестница, единственная внутренняя лестница, названная в тексте. Тогда и крыльцо должно было подниматься к верхним сеням: во-первых, это логичнее, если вспомнить, что верхняя горница была основным парадным помещением; во-вторых, иначе, как по крыльцу, в этом случае нельзя было попасть из нижней горницы в верхнюю и обратно. В результате неизбежно появляется второй вариант реконструкции (рис. 13).

Наверное, все наши сомнения рассеялись бы в миг, если б мы смогли взглянуть на «малые горницы» Ивана Олферьева, стоявшие рядом, на те, что порядная называет образцом для подражания. Но они, как большинство строений того времени, исчезли бесследно. Любопытно сравнить эти богатые городские хоромы с деревенской трехчастной связью, возведенной в 1625—1626 гг. на Ухтострове, что лежит неподалеку от Холмогор. Ее «подрубили» три плотника из уже имевшихся у хозяина семи рядов «избного оклада» и трех рядов старой клети. Изба тут была высокой (около 5,4 м), на сподполье», сени столбовой конструкции, срубленные целиком заново — на «подсенье» и клеть — на «подклете». Все три части разной высоты, каждая крыта только одним «тесом в черту, плотно». Изба, как и обычно, топилась по-черному (порядные упоминают «опечек» и «дымоволок»). Главным украшением ухтостровской связи было двувсходное тесовое крыльцо «с красными столбами с яблуки».

Рассказывая о тихвинских дворах и вологодских хоромах, нам приходилось много останавливаться на деталях и частностях. Так ли уж важны они? «Мы убеждены, — справедливо писал И. Е. Забелин еще более ста лет тому назад, — что мелкие мелочи старой жизни кладут краски и тени в наших представлениях об историческом быте народа… ничто так не способствует образованию наиболее верного, правильного взгляда на прошедшее, как эти мелочи, которые иногда одною чертою рассказывают несравненно больше, чем целое исследование» [33, с. XVII].

Так, даже беглое сравнение некоторых «мелочей», упомянутых нашими источниками, с археологическими находками показывает, что основные приемы рубки, многие конструктивные элементы и структура интерьера жилого дома сложились задолго до XVII в. В итоге перед нами предстало самое распространенное жилище древней Руси — «изба, да клеть, а промеж ими сени», и одновременно прояснилась картина зарождения большого северного дома, завершающего собой многовековой путь развития народного жилища на русском Севере.