Статистика:

Search

К содержанию: Деревянная архитектура русского севера — Страницы истории

 

На красе-то она да поставлена…

В юго-восточной части Архангельской области на протяжении почти пятисот километров течет река Устья, впадающая в Вагу. Начало она берет неподалеку от верховьев Северной Двины. На среднем течении Устьи расположено село Бестужево с шатровой церковью XVIII в. — по существу единственным дошедшим до наших дней памятником деревянной культовой архитектуры всего Устьинского района*. Она представляет большой интерес не только своей архитектурой, но и как часть своеобразного ансамбля северного села, корни которого уходят в глубину столетий. Чтобы понять, как здесь, вдали от основных дорог Севера, возник один из первых устьянских погостов, обратимся к истории.

В XI в. Великий Новгород ведет упорную борьбу за господство в Заволочье — так тогда именовали земли по Ваге и ее притокам. На их берегах в этот период возникают первые новгородские укрепленные городки — древнейшие погосты. Почти одновременно с юга проникают на Север и ростовские князья. Согласно «Списку Двинских земель» 1471 г., к северу от Бестужевской волости располагались владения князя Федора Андреевича Ростовского: «Кодима да Пучуга, да Иксо-озеро, да Юмыш с устиа до верховиа», верховье же Юмыша находится вблизи Бестужева.

____

* Уже после того, как были проведены исследования, в ночь на 17 июня 1978 г. обрушился шатер Бестужевской церкви. Существование разработанного институтом «Спецпроектреставрацня» проекта реставрации памятника (архит. Б. П. Зайцев) делает возможным и необходимым его восстановление.

Но в то же время благодаря взаимному ослаблению Новгорода и Ростова в их борьбе за Заволочье устьянские волости уже в XIV в. были предоставлены сами себе, а к 1555 г. добились земского самоуправления. К этому времени здесь насчитывалось пять волостей. Самой большой среди них была Усецкая, охватывавшая все верхнее течение Устьи до села Шангал — центра волости. В нее-то и входил Бестужевский стан (в древности назывался Введенский).

На Устье существовала легенда, записанная историком края М, И. Романовым. В ней рассказывается о трех князьках, владевших тремя градками — Вежой, Полюдихой и Шалимовой. Скорее всего, что именно на этих трех холмах и возникли первые укрепления новгородских ушкуйников (не случайно они носят русские названия). Позднее неподалеку от них, ближе к реке, расположились и деревни: под Вежой — не существующая ныне Подгорская, под Полюдихой — Черная, а под Шалимовой — Бестужево.

Названия этих гор полны глубокого смысла: вежа в старорусском языке означает башню, вышку; Полюдиха могла быть связана с полюдьем — сбором дани устецкими князьками, а Шалимова, наверное, происходит от слова ш о л о м я — гора, курган (вспомним в «Слове о полку Игоревен: «О Русская земля, ты уже за шеломянем ecu!»). Мысль о древнем пограничном острожке на месте нынешней Шалимовой приходит еще и потому, что существует общее название всего холма, на котором стоит деревня и неподалеку от нее церковь, — Буево, а это слово в северорусских говорах употребляется не только в значении пустыря на возвышенности, но и как грань, межа, граница.

Характерно, что центры устьянских погостов, т. е. в далеком прошлом церковно-административных округов, таких, как, например, Бестужево, в окружавших деревнях раньше называли Русью, а жителей — русянами. Лишь позже стали говорить — волость. Так произошло оттого, что население деревень, в отличие от русских погостов, было когда-то исконным, коренным.

Как известно, погосты на Севере возникали обычно на местах родовых становищ, уже освоенных прежними жителями края. Не исключено, что и на месте самого Бестужева существовало чудское поселение с языческим культом. Наше предположение основывается на бывальщине о Бабьей Горе, возвышающейся рядом с Шалимовой:

… А посреди леса дремучего

На крутой-то Бабьей Горе

Лежит сер-матёр камень …,

под ним, — говорится дальше, — зарыта «золотая баба»: здесь разбойники, которые часто проходили по Устью, спрятали золото. Старожилы вспоминают, что раньше по вечерам и на праздники сюда собирались бабы и девки петь, плясать, водить хороводы. Возможно, этот обычай сохранился с тех давних пор, когда на Бабьей Горе находилось языческое капище какого-то женского божества. Рассказы же о разбойниках, зарывших здесь клад — «золотую бабу», и о похороненной тут купеческой невесте надо отнести к позднейшему переосмыслению предания. Древний культ, но уже в христианском обли-чии, возродился в середине XVII в., когда началось почитание Прокопия — местного святого.

Теперь скажем о путях, пролегавших в древности по Устью. При взгляде на карту, Устьянский край может показаться тупиком. На самом деле это не совсем так. По Устью через небольшие речки Верхнюю и Нижнюю Ергу — притоки Сухоны — Великий Устюг был связан с Вагой. Верховья Устьи, в частности, Усть-Мехреньский (или иначе Дмитриевский) погост, до недавнего времени имел дорогу на Северную Двину, к Черевкову, а в прошлом — на Пермогорье. Кроме того, через Бестужево шел старинный путь на Двину, к Нижней Тойме, по рекам Юмышу и Кодиме, а сухопутный — на Шенкурск. Таким образом, в Бестужеве, где Устья делает крутой поворот с северо-запада на юго-восток, перекрещивались многие торговые пути Севера. И именно здесь, на крутом правом берегу расположился погост. Под ним — обширный заливной луг, прорезанный двумя небольшими речками Сеню-гой и Верюгой, тут же, под угором, впадающими в Устье В прошлом, когда Верюга была полноводнее, по ней через небольшой волок в 5—6 верст около Акичкина Починка можно было попасть к верховьям Кодимы и Юмыша: под погостом брал начало самый короткий путь на Северную Двину.

Бестужевская церковь хорошо заметна всем, подплывающим по Устью, как с одной, так и с другой стороны (рис. 33). Шатер ее выглядывает из-за Шалимовского холма и для тех, кто приближается к погосту по Верюге или по нынешней дороге вдоль ее берега. В то же время и от церкви вся округа видна, как на ладони: «на красе-то она да поставлена «,— говорит бестужевская бывальщина. И действительно, тут особенно ощущаешь, что всё — сама Устья, дорога по ее берегу в сторону Шангал, заливные луга, прихотливые петли Верюги, порядки домов, вытянувшиеся под горой и, наконец, сама церковь, господствующая над этой ширью, — всё неразрывно связывается друг с другом в единый и неповторимый ансамбль (рис. 34).

Нередко в весеннее половодье из деревни в деревню попадали только на лодках. В это время шатер, высоко взметнувшийся над водной гладью, служил своеобразным маяком: он означал самое высокое место, а главное — определял центр всей волости, к которому с разных сторон тянулись дороги и тропинки. Тут следует сказать, что Бестужево — это куст из 32 деревень, стоящих по берегам Устьи и двух ее притоков (рис. 35).

Такой тип поселения возник еще в дохристианское время. В его центре было святилище, на месте которого, как уже говорилось, русские поселенцы по традиции ставили церковь. Селение постепенно росло, из домов первых поселенцев выделялись братья и сыновья, расчищали поблизости участки леса для своих усадеб — так появлялись займища, выставки, починки, часто бравшие имя первого поселенца: Аничкин Починок, Фомин Починок.

Кроме Шалимова, все бестужевские деревни расположены ниже церкви, и от этих деревень ее силуэт почти всегда рисуется на фоне неба. Особенно характерна планировка самого Бестужева — центра волости. Дома в нем обращены фасадами к Устью — главной «проезжей дороге», и не случайно: в любой момент из окон можно увидеть реку, вовремя заметить приближение рыбаков, присмотреть за лодками, наблюдать за подъемом или спадом воды весной и осенью. И еще одно соображение заставило поставить дома именно так: «глазами» они смотрят на юг, а это чрезвычайно важно в условиях северного климата.

С течением времени места под церковной горой стало не хватать. Пришлось по тому же берегу Устьи чистить лес дальше, и к первым домам начали пристраиваться другие. Селение вытягивалось вдоль реки, уходя все дальше от погоста. Примечательно, что до сих пор эту относительно новую часть Бестужева называют Новочистью.

Благодаря тому, что главный порядок слегка огибает церковную гору, каждому, входящему в Бестужево с востока, сразу видны весь длинный ряд домов и над ними в перспективе — церковь, напоминающая издали мощную крепостную башню. Когда-то деревенский порядок был точно сориентирован на другой храм, тоже шатровый, — Никольский (в 1803 г. на его месте стали строить каменную церковь), хорошо видимый из окон домов, обращенных к реке. Церкви были единственными вертикалями, которые зрительно как бы стягивали к себе все селения волости, связывали их в единое целое. И нынешняя церковь, оставшись одна, до сих пор продолжает служить архитектурным центром всей округи (рис. 36).

Новый порядок домов, выраставший за Запольским ручьем, не последовал за изгибом реки, а отойдя от нее, вытянулся вдоль дороги: неразумно было ставить дома на низком, затопляемом в половодье участке берега. Кроме того, сухопутная дорога, «срезающая» многочисленные петли реки, в XIX в. стала играть в жизни устьянского села достаточно большую роль. К концу века появляется и второй ряд домов. Они вовсе «отвернулись» от Устьи, образовав обычную улицу, в которую переходила дорога, а именно с ней теперь были связаны торговые интересы Бестужева.

В это время получают известность две ярмарки — Введенская и Прокопьевская. На них съезжались купцы из Ведь-ска, Шенкурска, Тотьмы, Вологды. Торг в течение трех дней шел прямо у церквей, а также и под горой, где были поставлены специально для ярмарочного времени амбары и склад-магазея. Чтобы собрать побольше народу, особенно из дальних деревень, летняя ярмарка была приурочена ко дню Прокопия Устьянского.

Однако почему церковь поставлена не на месте Шалимовой— самой высокой точке Бестужева, а в «полгоры», как сказано в бывальщине? По этому поводу в легенде об усть-янском Прокопии даже рассказывается, что бревна много раз привозили на Шалимову, собираясь там рубить церковь, но ночью они каждый раз скатывались ниже. Конечно, возможно, первый храм и располагался на самой горе, но в таком случае он оказывался далеко за озадками домов, не был виден из окон и никак не увязывался с растущим вдоль реки селением. Кроме того, необходимость подъема на крутую гору в дни ярмарок затрудняла сообщение погоста с берегом.

О первых церквах Введенского погоста сведений нет, но известно, что деревянные храмы существовали уже во второй половине XVI столетия, так как к концу XVII века они «от многолетнего стояния… обетшали и углы у них огнили и обвалились».

Судя по писцовой книге 1645 г., на берегу Устьи высились тогда колокольня и три церкви: холодная Введенская «древяна верх», рядом — теплая Флора и Лавра «древяна клетцки» и третья — также теплая Никольская «древяна клетцки с трапезою. ..». Благословенная грамота холмогорского и важен-сксго архиепископа Афанасия предписывала эти церкви разобрать и «на прежнем месте» возвести новые.

В 1692 г. начали строить Никольскую церковь опять с трапезной, но теперь шатровую (в 1803—1809 гг. ее заменили каменной Введенской, просуществовавшей здесь до 1948 г.), а рядом чуть позже — в 1696 г. была срублена непосредственная предшественница ныне существующей, холодная «во имя Введения». Об ее облике с достаточной основательностью можно судить по иконе Прокопия Устьянского (конец XVII в.), находящейся в Архангельском музее изобразительных искусств (рис. 37).

На иконе, написанной, вероятно, в связи с канонизацией святого, изображен Прокопий, воздевший руки в сторону Богоматери. На переднем плане — открытая гробница с его мощами. За ней возвышается весьма тщательно нарисованный храм — центр всей композиции. К зрителю он обращен одним, по всей вероятности западным, фасадом (только в таком случае не может быть виден алтарный прируб). Плоскостное изображение и форма иконной доски, близкая к квадрату, легко объясняют отступление от подлинных пропорций подобных храмов, в действительности несколько вытянутых.

Иконописец подчеркнул даже то обстоятельство, что церковь расположена на горе: по обе стороны от нее показаны крутые склоны. Поражает достоверность, с которой переданы материал и многие конструктивные подробности. Перед нами церковь, относящаяся к типу «шатер на крещатой бочке»: хорошо видна центральная глава, венчающая небольшой шатер, и три другие, насаженные на коньки бочкообразных кровель. Такой верх очень точно описан в отрывке из порядной записи второй половины XVII в. на строительство подобного же храма в неизвестной нам Сухановской волости: «.. .на верху учинить розвал и на том развале верх срубить бочка с четырех стран крестообразно и на тех бочках зделать четыре главы, а на средине учинить шатрик маленькой и на том шатрике поставить большая средняя глава…». Художник точно зафиксировал и различные виды покрытий: бочки и главки крыты городчатым лемехом, шеи — остроконечным «клинчатым», а полицы — зубчатым тесом.

Симметричность композиции нарушается северным прирубом, который завершает бочка с одной главой. Оба объема — церковь и придел — представляют собой в натуре, несомненно, четверики, рубленные в обло; в их западных стенах расположено по одному окну со слюдяной или стеклянной окончиной. На иконе показаны даже повалы и гребень по коньку бочки. Столь большая конкретность в передаче архитектуры храма наводит на мысль о том, что иконописец изобразил реально существовавшую церковь. Это предположение подтверждается уже цитированной благословенной грамотой, данной на ее основание: «.. .построить церковь новая во имя Введения…, да с северной страну придел во имя святых великомучеников Флора и Лавра в особых стенах», что, судя по изображению, было исполнено в точности. Более того, на иконе имеется надпись о посвящении церкви Введению Богородицы и придела Флору и Лавру. Это лишний раз подчеркивает документальный характер архангельской иконы. В уже упоминавшейся благословенной грамоте мы находим указание и относительно верхов, как видно, также выполненное плотниками: «а верхи на той церкви и на пределе построить нешатровые…». Все сказанное позволяет считать, что икона Прокопия Устьянского запечатлела облик той церкви Введения, которая просуществовала на берегу Устьи с 1696 по 1762 год.

По своему типу она очень напоминала Воскресенский храм в Кевроле на Пинеге (рис. 38), возведенный на 14 лет позже— в 1710 г. [34, с. 130—131]. Он, в частности, помогает нам уяснить расположение паперти, односкатная кровля которой заметна на иконе Прокопия. О паперти в благословенной грамоте сказано: «построить церковь… с папертью, а из настоящей церкви в… придел входу не делать, а учинить вход из паперти..т. е. именно так, как показано на плане кеврольской церкви.

Вряд ли такая близость пинежской и устьянской церквей была случайной. Вероятно, существовали достаточно тесные строительные связи даже между удаленными друг от друга районами Севера. Представление же о том, что храмы с шатрами на крещатых бочках были распространены только на Пинеге и Мезени [34, с. 42—43], теперь нуждается в пересмотре.

Попытаемся реконструировать ансамбль Введенского погоста на главных этапах его существования. Место Введенской церкви доподлинно известно — оно оставалось неизменным в XVI—XVIII вв.: <г…на прежнем Введенской церкви месте построить церковь новая…»— читаем мы в благословенной грамоте 1696 г. То же можно сказать и о Никольскрй, так как каменная церковь начала XIX в. была возведена на ее месте. Затем документы, сопоставленные с изображением на иконе Прокопия, позволяют определить типы всех церквей, а также наличие или отсутствие в каждом случае трапезной и приделов.

Более приблизительно мы устанавливаем местоположение и тип деревянной колокольни, простоявшей по крайней мере с середины XVII в. (об этом упоминает писцовая книга 1645 г.) вплоть до строительства каменной «в одной связи> с церковью. О деревянной ограде нам известно, что к 60-м гг. XIX в. она «от ветхости вся разрушилась и потому разобрана кроме двоих ворот с западной и южной стороны». Следовательно, можно допустить, что ограда была возведена вместе с перестройкой церквей в конце XVII в. Одни ее ворота находились с запада — напротив Введенской церкви, другие — с юга. Таким образом, ворота соответствовали двум дорогам, поднимавшимся от берега к погосту. Новая ограда (ее остатки видны и теперь), вероятно, в общих чертах повторила план предыдущей. Что же касается деталей, пропорций и высот сооружений, то они воссозданы лишь на основании аналогий.

Итак, со второй половины XVI до конца XVII вв. ближе к откосу стояла клетская Никольская церковь с трапезной, чуть выше — шатровая Введенская, а за ней — клетская Фло-ралаврская церковь. Видимо, с западной стороны высилась шатровая колокольня, подобная многим северодвинским (рис. 39).

Во втором периоде, начиная с 1692 и по 1763 год, Никольский храм стал шатровым, а Введенская церковь, как уже говорилось, получила новое завершение — шатер на крещатой бочке и северный придел Флора и Лавра вместо разобранной церкви того же посвящения (рис. 40). Но не прошло и семидесяти лет после ее возведения, как у нее кровли <гобетшали и огнили и в полуденную сторону церковь покривилась.. Тогда же епископ Иосаф 5 июня 1762 г. указал: <…помянутую церковь Введения… и придел… разобрать и на том же месте построить… новую деревянную церковь, также и придел святых мучеников Флора и Лавра…».

Итак, епископский указ предписывал возвести один придел, т. е. повторить в плане предшествующую постройку, похожую по плану на Флоралаврскую церковь, незадолго до того возведенную в селе Ростовском на Северной Двине [34, с. 105—106; 30, с. 252—253]. Однако плотники, наверное, по просьбе крестьянского мира, срубили не только северный придел Флора и Лавра, но и южный в честь Прокопия Устьян-ского, культ которого привлекал множество верующих и делал бестужевские ярмарки особенно многолюдными. Потому-то нижняя часть сруба южного алтаря прирублена немного позднее и в этот придел нет входа со стороны галереи, но от уровня пола придел и алтарь стали вести одновременно (наблюдение С. Л. Агафонова).

Видимо, в ходе строительства изменения в первоначальный замысел вносили нередко. По крайней мере, после случая с церковью Троицкой волости, которую рубил Патрикей Денисов, мы столкнулись с этим второй раз. Как видно, в ярмарочные и праздничные дни церковь с трудом вмещала множество людей, приходивших сюда не только на богослужение, но и по всяким мирским делам. Поэтому строители стремились за счет прирубов максимально расширить основное помещение.

Новая церковь, освященная в следующем, 1763 г., повторила монументальный северодвинский храм 1752 г. села Конецгорья [28, с. 187—188; 34, с. 108—109] с тем лишь отличием, что там в основе — четвериковый сруб, а тут — восьмериковый, как и у хаврогорской церкви 1672 г. Но здесь к основному срубу пристроено четыре квадратных в плане прируба, полностью открытых в главное помещение и составляющих с ним единое внутреннее пространство. В свою очередь, к южному и северному прирубам примыкают по одному пятистенному или, как в старину говорили, круглому алтарю. В результате симметричный план представляет собой равноконечный крест с восьмигранником в центре. Восточный прируб является главным, Рождественским * алтарем церкви, западный— трапезной, обстроенной с трех сторон галереей-папертью (рис. 41).

Следовательно, Рождественская церковь относится к кре-щатым в плане шатровым церквам, которые летописи именовали <гкруглыми о двадцати стенах». Несмотря на свою сорокаметровую высоту, храм в Бестужеве кажется чрезвычайно устойчивым и массивным, благодаря галерее и прирубам, уширяющим его нижнюю часть и этим как бы особенно прочно связывающим здание с холмом (рис. 42).

Капитальный ремонт 1868 г.** сильно исказил первоначальный облик памятника. Тогда под церковь был подведен каменный фундамент, лемеховое покрытие шатра и главки заменено жестью, разобрано двувсходное крыльцо с верхним рундуком, вплотную примыкавшим к галерее, закрыто двойное косящатое оконце, прорезанное в стене западного прируба. Галерея некогда была тесовой и покоилась на рубленом основании, как в церкви Почи [34, с. 110]. Теперь ее разобрали, заменив папертью, которая своей конфигурацией, по-видимому, повторила старую галерею.

Кровли прирубов, наверное, и до ремонта были трехскатными: следов существования бочек не обнаружено, а торцовые стены прирубов имеют небольшие повалы, делающие маловероятным существование над ними обычного фронтона с двумя скатами крыши ***. Кстати, подобные кровли, правда, более пологие, имели прирубы Богородицкой церкви села Верховье [28, с. 188—190; 34, с. 96—97; 39, с. 250—251], находящегося примерно в полутораста километрах южнее Бестужева.

Однако самое необычное было не в этом. Сначала казалось, что хоры, расположенные вдоль пяти стен восьмерика,— поздние, но исследование показало, что они покоятся на выпущенных внутрь церкви концах бревен боковых стен прирубов, причем весьма высоко — 7,5 м от пола. А это означает, что хоры сооружались одновременно с церковью и потолок, естественно, должен был располагаться над ними. Следовательно, изначально весь восьмерик до самого основания шатра был открыт внутрь храма **** — случай обычный для ярусных церквей средней России и Украины, но редчайший для Севера, известный нам, в частности, по недавно сгоревшей церкви 1667 г. в Нижней Сулонде [28, с. 191—192] и упомянутой церкви с. Верховье, ныне не сохранившейся *****.
____

* Первоначально, надо полагать, главный алтарь, согласно благословенной грамоте 1762 г. был освящен в честь Введения, а впоследствии после постройки в 1809 г. каменного храма, посвященного тому же празднику, престол деревянной церкви получил новое наименование Рождества Богородицы.

** ВКМ, № 1450. л. 26 об. — 27 об.

*** Сообщено архитектором-ре-ставратором Б. П. Зайцевым, обследовавшим памятник в 1977 г.

**** Исследование сотрудников Г орьковского инженерно-строительного института С. Л. Агафонова, С. М. Шумилкина и И. С. Агафоновой, разработавших проектное предложение по реставрации Рождественской церкви в с. Бестужеве.

***** Открытый внутрь восьмерик ныне также имеет Успенский собор в Кеми (1711-1717 гг.) f39, с. 212-213, 257-259; 34, с. 136-137], однако недавно реставраторы Е. Б. Вахрамеев и А. И. Байер обнаружили в верхних бревнах западной и восточной стен четверика по одному пазу, над которым имеются следы от примыкания потолка, положенного «взакрой*. Это означает, что изначально четверик был традиционно перекрыт на уровне основания восьмерика, и потому собор не может служить аналогом для бестужевской церкви.

Они же наводят и на мысль о том, что по крайней мере четыре окна восьмерика бестужевской церкви существовали там с самого начала (рис. 43) и были растесаны, возможно, только в 1890 г., когда церковь обшили снаружи и внутри, заменив традиционный «потолок небом» куполом по кружалам. До тех же пор стены в интерьере оставались бревенчатыми, за исключением стен алтарей, где они были стесаны и закруглены в углах. Еще раньше убрали -пристенные лавки.

После переделок XIX в. памятник в художественном отношении, конечно, немало потерял, но все же теперь, когда уже не существует большинства великолепных северодвинских храмов, он остается одним из немногих, представляющих тот же тип.

К сожалению, неизвестно, какие мастера возводили этот храм, однако сравнение его первоначального облика с только что названными церквами позволяет предположить, что крестьяне Бестужевской волости подрядили плотницкую артель с Северной Двины, возможно, даже ту, что за несколько лет до этого рубила храмы в Конецгорье и Ростовском. Это предположение становится тем более вероятным, если мы вспомним о некогда оживленных путях, связывавших Бестужево с селениями по Северной Двине.

Нам осталось представить третий период существования Введенского погоста — с 1763 г. до строительства в 1803 г каменной церкви (рис. 44). Никольская в это время оставалась без изменений, а Введенская (позднее переименованная в Рождественскую), как уже говорилось, стала шатровой и крещатой в плане. Она-то и дожила до наших дней.

Итак, во второй половине XVIII в. на Буеве возвышались три шатра, которым вторили небольшие башенки над воротами, а вытянутая лента ограды, наоборот, как бы противостояла вертикалям церквей и колокольни. В то же время ансамбль погоста еще сохранял образ древнерусского городка-укрепления: над крутым обрывом — ограда, некое подобие рубленого острога с воротными башнями, за ними — высоко взметнувшиеся шатры, а выше — в Шалимове — ряд изб…

Решение ансамбля Введенского погоста чрезвычайно сходно с другим ансамблем — в селе Никольском (ныне Строевское), расположенном ниже Бестужева. Там, у впадения в Устью речки Волюги, еще лет сорок назад стояла шатровая церковь начала XVIII в., также на береговом склоне над многочисленными деревнями волости, разбросанными по противоположному низкому берегу реки.

Бестужевская церковь, несомненно, относится к интересным и значительным памятникам деревянного зодчества. Однако рассматривать ее нужно в органической связи с живописным устьянским пейзажем, с учетом характерной планировки всего волостного куста. Только в этом единстве предельно выразительно звучит ее архитектура, рассказывая о многовековой истории некогда захолустного уголка русского Севера.