Статистика:

Search

К содержанию: Деревянная архитектура русского севера — Страницы истории

 

На Олонце город сделать деревянной…

Сегодня в Олонце ничто не напоминает о том, что он когда-то был столицей всего Олонецкого края, а на месте нынешнего городского парка стояла одна из самых значительных деревянных крепостей русского Севера. Располагалась она на мысу, там, где река Олонка, сделав несколько крутых петель, сливается с Мегрегой (рис. 61) и течет дальше, к Ладожскому озеру. Здесь, как и у большинства других деревянных крепостей, десятками возводившихся в XVII в. и на Севере, и в далекой Сибири, вода была первой защитой от неприятеля [36, с. 206; 21, с. 31—32].

И хотя теперь в Олонце нет выдающихся памятников архитектуры, мы можем их представить: сохранилось два чертежа конца XVII —начала XVIII вв., позволяющих увидеть то, что написано в «росписях» города. А их имеется несколько и притом чрезвычайно подробных: «какое город строеньем, и сколко в том городе башень, и сколко от которой башни городовой стены мерою сажень, и сколких венцов башни и городовая стена вверх, и каковы башни строеньем, и сколких стен и мерою сажень, и сколко в том городе какова строенья ныне построено, и сколко к тому городовому и к церковному строенью довелось взять со всего уезду лесу и плотников… и во что то городовое строенье стало…» [11, VIII, стб. 917].

Сравнение друг с другом этих бесценных документов позволяет реконструировать план крепости, ее стены и башни. В результате к тщательно изученным Кольской, Якутской и Мангазейской крепостям [36; 59; 37, с. 113—117; 38, с. 212— 235], прибавляется теперь Олонец, а это чрезвычайно важно, ибо без деревянных укреплений нельзя представить себе древнюю Русь, в которой селение и городом-то начинало называться после того, как получало оборонительную ограду.

С рулеткой в руках прошли мы вдоль воображаемых стен Олонца, буквально каждый шаг сверяя с документами. Так мы и переходили «от тое наугольной башни… подле реки Мегреги до Воротней башни… а от тое проезжие Мегреские башни вниз подле Мегреги же реки до четыреуголной башни.. а от тое… башни к реке Олонцу до наугольной же башни, что против острова…» [11, VIII, стб. 919—922]. И вот на «своих местах» обнаруживаются: остатки рва; еле заметные холмики там, где когда-то были башни; спуск к реке, где когда-то была пристань, а еще недавно подходил мост, так и не изменивший, своего положения по сравнению с тем, какое он занимал в XVII в.

Но не все шло гладко: размеры, указанные «росписями», никак не «укладывались» по ширине мыса, а в отличие от южного берега, на северном оказалось невозможным определить места башен. Пришлось долго искать ошибку — или нашу, или олонецких воевод, пока не стало ясно: благодаря крутой излучине воды Олонки за триста лет так подмыли берег, что изменили очертания мыса. Следовательно, остатков северной части укреплений и не может существовать: они давно унесены водой. На реконструкциях плана крепости мы «восстановили» прежнее русло реки, а нынешнее обозначили пунктиром.

В этой работе большим подспорьем оказались планы города второй половины XVIII в. (рис. 62). Хотя на них уже отсутствуют стены и башни, но зато видны ров, мосты, местоположение крепостных церквей, «обливной» остров с церковью, который первый встречал тех, кто по Олонке подплывал к городу со стороны Ладожского озера, а бывали это и свои, и враги: в XVII в. совсем неподалеку от этих мест проходила шведская граница, и в воздухе частенько пахло порохом.

Впервые Олонец упоминается в уставной грамоте Святослава Ольговича под 1137 г. в числе тех мест, которые платили дань новгородскому князю. Затем эти земли стали владением новгородского Софийского Дома, а близ устья Мегреги, на левом «матером» берегу Олонки возник Рождественский погост. К середине XVII в. назревает новое столкновение со Швецией, и потому пограничный Олонец перестает быть вотчиной новгородского архиепископа и его «с крестьяны и з бобылями, с селы и з деревнями «… со всеми угодьи» «отписывают на государя». Царь Алексей Михайлович решает, что здесь «для береженья от немецких людей» должна быть крепость.

И вот в 1649 г. Заонежские и Лопские погосты были объединены и получили самостоятельное воеводское правление [49, с. 152]. Новоназначенные воеводы князь Федор Волконский и Степан Елагин по царскому указу ранней весной того же года направлены на Олонец для отыскания места, «где лутчи и пристойнее быть городу». Осмотрев «розные места», они остановились на «Рожественском Олонецком погосте, на реке на Олонце, на усть речки Мегреги, где впала в реку Алонец, то место, где стояла деревня Оксентьева, а Томначев наволок тож, а нялося то место между дву рек и посреди Аяонецкого погосту…». Тогда здесь было глухо: «а места… к городу подошли непросторные, на ниских местех, лесные, поросли по мшарином…» [3, III, с. 225—226].

К строительству приступили немедленно. Крестьяне ближних погостов «секли» лес, сплавляли по рекам бревна, вытаскивали их из воды, на лошадях подвозили тес. Дальние же погосты были обложены денежными повинностями [49, с. 153]. Работа шла полным ходом. Сначала воеводы «меж двух рек» заложили город с рублеными стенами и «было ставить учели» острог — внешнюю линию обороны, скорее всего состоявший здесь из «тына стоячего», т. е. из вкопанных заостренных сверху бревен. Такой тип деревянных укреплений был чрезвычайно распространен на Руси и в Сибири в XVI—первой половине XVII вв. [39, с. 93; 63, с. 127—128; 21, с. 11—17]. Кстати, до 1650-х гг. «ограду вострую* имел и Большой Тихвинский монастырь [47, с. 214—215], а за Полярным кругом, у крепости Колы, она просуществовала до 1704 г. [36, 207—208].

Однако, узнав от крестьян, что «в вешнюю пору» место под крепостью затопляется: «ступит полая вода блиско з дву сторон острогу и… острог исшетает», олонецкие воеводы острога ставить не стали, а «обложили по тому острожному месту другой рубленой город». К августу того же года строительство уже подходило к концу: «.. .оба городы доделывыем, — писали Ф. Волконский и С. Елагин царю. — Толко городовые крепости не доделаны и вскоре городы крыть учнем» [5, с. 81]. 29 сентября вся работа была уже закончена. Олонецкую крепость возвели всего лишь за 4 или 5 месяцев.

В конце октября 1649 г. воеводы послали царю подробное описание — «роспись» нового города, чертеж «с розмером» и к тому же — «образец»-модель, чтобы Алексей Михайлович мог представить крепость во всех деталях. В отписке ясно различаются эти три формы отчета: «написав роспись и начерта чертеж и сделав городом образец» [3, III, с. 225]. Нам остается лишь предполагать, как выглядел образец. посланный в Москву с подьячим Денисом Анисимовым. Скорее всего, это была деревянная резная модель: так, в 1623 г. плотника Савку Михайлова пожаловали сукном за то, что он «Колужскому городу образец делал», но, к сожалению, ни одна из подобных моделей до нас не дошла [60, с. 13, 36, 47]. Пропал и чертеж — первый чертеж Олонца, ибо, в отличие от установленного правила, здесь не составляли предварительного чертежа, возможно потому, что место для крепости не было определено заблаговременно, а работали спешно [40, с. 263].

Дальнейшая забота воевод — заселить новый город. Они откровенно сообщают царю, что «жилых… и посадцких людей в го роды.. охотников никого нету», что с трудом, «всякими мерами» удалось заставить человек 60 «дворы… ставить», «чтобы в городе не пусто было». Часть крестьян для этого «записали» в посадских людей, часть — в «пашенных солдат». В результате осенью в город было перевезено «изб з десять» [3, III, с. 226]. Для привлечения людей в новый город воеводы обещали устроить «выгонные места» для скота — это являлось неотъемлемой частью «городового дела».

Что же представляла собой новопостроенная крепость? Городовая стена шла по берегам Олонки и Мегреги, как бы очерчивая все вытянутое междуречье (рис. 63). По протяженности — несколько больше полутора километров — и по числу башен она значительно превосходила Архангельский город, Успенский монастырь Тихвина (см. рис. 1), все сибирские города, не говоря уже о многочисленных острожках, и уступала лишь Холмогорам. Поперечной стеной крепость делилась на два города: один — Большой, который первоначально должен был быть острогом и предназначался для посада, второй, ближе к устью Мегреги, — Меньшой, главная крепость. Ровно посередине внутренней стены возвышалась тридцатидвухметровая воротная Красная башня, рубленная «в шесть стен в трехсаженном сосновом лесу». Над ее шатром — караульня с часами. Внутри — три моста для пушек и стрельцов. Считая эту башню, Меньшой город имел 10 башен: шестериковые, но более низкие стояли по углам, между ними — невысокие (около 20 м) и квадратные в плане.

Для ведения фланкированной стрельбы все башни сильно выступали за линию стен. У угловых, например, «за город выпущено… четыре стены». Все они стояли близко друг к другу на расстоянии от 38 до 71 м. Воротных башен, кроме названной, было еще две: «… к речки Мегреги водяные косые ворота» и «водяные Олонецкие». Западная, задняя стена не доходила до устья Мегреги на 65 м. Дальше, за узкой протокой— остров, на котором тогда стояла «церковь древяная низкая во имя Одегитрия». В Меньшом городе одновременно с укреплениями была срублена «церковь древяна клетцки и с трапезою и с поперт ми во имя…Троицы». Кроме того, там стояли съезжая изба, казенный погреб и воеводский двор. Эта часть крепости по существу являлась детинцем.

В Большом городе — 9 башен, не считая тех трех, что были общими с Меньшим. Посередине восточной — передней стены крепости —Московская воротная башня с караульней, в башне — «ворота косые», чтобы через них не было видно, что происходит в крепости, а главное, чтобы затруднить неприятелю проникновение внутрь (рис 64). Назывались эти ворота так потому, что от них начиналась дорога на Москву, шедшая через Ллександро-Свирский монастырь.

Перед башней — глубокий и широкий (7,5 м) ров, соединявший Олонку и Мегрегу. Откосы его укреплены обрубом. Между рвом и стеной — 8,5 м. «Роспись» так объясняет это обстоятельство: «…для того ров дале от стены копан, в полую воду из обеих рек будет рвом водяная пролива, чтобы водою городовой стены порухи не учинила…».

С этой же, напольной стороны скорее всего ожидать приступа: «…с Московскую полевую сторону подошли места ровные.., приступные» [3, III, с. 230]. Потому-то здесь городовая стена и башни в своих нижних частях были засыпаны землею, за рвом «ставлены надолбы набойные двойные»— связанные по тва заостренные столбы и вкопанные стоймя [63, с. 141] Кроме того, перед Московской башней, у самого рва, было еще одно дополнительное деревоземляное укрепление, выступавшее углом — бык. Каждая его сторона длиьой около 54 м состояла из двух рубленых стен, между которыми были насыпаны земля и «хрящи». Да в гои же быку, проезжие ворота, да под тем же быком подлое…» . Это мощное сооружение не только преграждало подход к воротной башне, но и предохраняло ее от подмыва водой Быки, похожие на бастионы западноевропейских фортеций, были построены перет всеми «круглыми» олонецкими башнями чегез восемь лет после самой крепости [3, III, с. 923].

Скажем несколько слов об устройстве «городовых стен», рубленных из семиметровых бревен (рис. 65). Они состояли из клетей-т а р а с о в, приспособленных тля ведения огня: во внешних стенах были «нижние бои пищальные» — узкие бойницы, похожие на волоковые окна. В Меньшом городе «город. .. до нижних боев рублен в две стены, а межу стен… насыпан(о) землею для защиты (от) пушечной и пищалной стрелбы». Иными словами, изнутри тарасы имели еще одну стенку высотой до груди человека — своего рода бруствер, опираясь на который можно было вести стрельбу. Остальная часть тарасы — пустая, а в ее внутренней стене — «двери… для вместки осадных людей», т. е. там могли находиться защитники крепости. Возможно, потому тарасы и расширялись во внутреннюю сторону, напоминая в плане трапецию. Чаще же всего для устойчивости и лучшей защиты от «огненного боя» тарасы засыпали землей и камнями, о чем постоянно упоминают документы начиная с середины XVI в. [9, XIII, с. 202: 63, с 132    133. 21, с. 1819]

Меж Тарасов» во внешней стене были также «просечены… по два бои нижних» [3, III, с. 228, 230]. Сверху тарасы закрыты накатом («а по городу намощен мост»). Это второй, или верхний ярус. Внешняя часть стены здесь нависает над нижней («городовая стена рублена с обломы») таким образом, что через навесные бойницы-стрелышцы в полу можно было поражать врага, подступившего к самим стенам. Наверное, для этого еще «под кровлею (видимо, на стропилах) катки положены, по пяти катков в ряд». Скорее всего во время приступа их скатывали вниз, на врага [40, с. 92]. «Для крепости от пищальные стрелбы» нависающая часть — облам рублен «в две стены» до уровня бойниц. Ширина боевого хода 3,8 м позволяла свободно размещаться стрельцам. Со стороны города боевой ход ограждали перила. Высота всей стены — 7 м. Над нею — двускатная тесовая кровля [63, с. 134—135]. Более ста лет назад Ф. Ф. Ласковский впервые графически представил городовую стену Олонца 1649 г. [40, атлас, л. 8, 9]. Новое прочтение той же самой «росписи» позволило теперь существенно уточнить конструкцию и внешний вид крепостных стен.

В Олонце они должны были быть особенно крепкими потому, что «от пушечные стрелбы ни с которую сторону защиты нет, окроме Тарасов укрываться нечим». «Для осадного времени» в Большом городе поставили избы, где могло спрятаться окрестное население во время войны (предполагалось, что люди из восьмиста дворов Олонецкого погоста «в осадное время будут в городе»), затем — житницы «для государева хлеба», лавки. К только что построенному городу стали приезжать торговые люди, среди них немало иноземцев: строительство крепости положило начало порубежной торговле. Воеводы с тревогой спрашивали царя — можно ли «их пускать» «в Большой город в ряд для торговли», ведь тогда бы они увидели все военные секреты? Ответ пришел скоро: «.. вы б корелян и немец в город пускать не велели и сей наш указ держали б… у себя тайно» [5, с. 92]. Потому для них гостиный двор был построен вне города «на острову на стрелице» (стрелке).

Осенью 1656 г. над городом нависла военная опасность, и чтобы уберечь его «.. от приходу… немецких воинских людей», здесь разместился воевода Петр Пушкин «с ратными людьми», которых он привел сюда после неудачной осады Корелы (Кексгольм, ныне Приозерск), бывшей тогда в руках шведов. На подступах к Олонцу — в устье реки Олонки и в Кондушах, у самой границы, за месяц-полтора срубили небольшие «острожки». Приготовления были не напрасны: в начале 1657 г. город получил боевое крещение, когда у его стен удалось отразить набег «немецких воинских людей». После этого в Олонце наряду с Архангельском, Колой и Устюгом появился постоянный стрелецкий гарнизон [49, с. 157, 160; 36, с. 207].

Новый город стал важнейшим звеном в обороне северных границ Русского государства. «Роспись» 1649 г. как бы указывает его место, перечисляя расстояние до ближайших крепостей: «…до Ладоги от Алонца 150 верст; а до Новагорода 300 верст; .. .а немецкой рубеж… 40 верст; а до Корелы… Ладожским озером 200 верст; а до Орешка… 200 ж верст..» [3, III, с. 230—231].

Но тем не менее город простоял недолго: весной 1668 г. он сгорел вместе с церквами, лавками и дворами: «отнять было не мочно, ветр был болшой, а… улицы и дворы тесные» [11, VIII, стб. 907]. Восстановление пришлось начинать с самого начала — с составления сметы: «…велено осмотреть на Олонце городового места, мочно ль… сверх прежнего основания вновь под город места прибавить… и во что станет деревянной или земляной город сделать… и какими людми тот город делать; и о том о всем… сметную роспись прислать к Москве» [11, VIII, стб. 907—908].

К августу 1669 г. «сметная роспись и месту чертеж» были составлены. «Всего всякого лесу» требовалось 79 560 бревен, а весь строительный материал должен был обойтись в «2708 рублев 3 алтына 2 денги». На вопрос о том, можно ли «под город места прибавить», воевода Замятия Левонтиев и дьяк Иван Олухов отвечали, что это сделать невозможно, так как «с трех сторон города обошли реки, а с четвертой стороны копан ров…». Они же отказались и от мысли сделать «земляной город», т. е. с насыпными валами для пушек: «.. .земля иловатая и дерновых мест нет, а прилегли подле рек мхи и болота топкие». Так два варианта постройки крепости по-новому были отвергнуты, и царь принял решение восстановить Олонец в прежнем виде: «мы, великий государь, указали и бояре наши приговорили на Олонце город сделать деревянной на прежнем месте, по чертежу и строением против прежнего…, а улицы в городе учинить… пространные…» [11, VIII, стб. 908—910].

Видимо, весной следующего года состоялась закладка нового города. Судя по другим городам, это происходило так: освятив место новой соборной церкви «на прежнем месте», священник, «пев молебны и воду святя и со кресты», «идет в круг месту, иде быти стене градской». Потом, обратившись к четырем сторонам света, «знаменает крестом» и возглашает молитву о будущем граде: «.. .утверди ограждение се…, избави его от губительства, труса и потопа, огня и меча, нашествия иноплеменных, междусобные брани…». После этого священник благословляет главного мастера и других плотников **, которые тут же, но заранее сделанной на земле разметке, начинают окладывать будущие стены и башни.

Весь 1670 г. ушел на заготовку материалов. Для этого население Заонежских и Лопских погостов было обложено особым денежным сбором. Кроме того, его обязали поставлять лес для строительства и дать плотников на полный сезон. Весь город был разделен на участки между погостами. Когда в 1672 г. зимой «бурею раскрыло городовой стены… 34 сажени тое кровлю.. .сломало», начали выяснять, кто строил эют участок. Оказалось, что «роскрыло тое городовой стены строенья разных погостов: .. .10 сажень Остречинского погоста да одну сажень… Тубозерской волости» и т. д. [1, № 19].

К концу 1670 г. работа не была закончена: крестьяне «не достроили… городовой стены 70 сажень…, да трое башни». Эту задержку новый воевода Иван Баклановский объяснял тем, что «из уезда лес прислали не сполна и плотников не многих людей». Людей не хватало, хотя подряжали и стрельцов. Поэтому еще зимой, заранее, в приказной избе воевода И. Баклановский и подьячий В. Булычов наняли плотничью артель стрелецкого десятника Трофима Дубакова и посадского человека Григория Власьева «рубить и поставить от подошвы и до верха… остаточной городовой стены мерою 70 сажень.. да три башни штиугольные…». Заплатить им воевода согласился огромную по тем временам сумму — «212 рублев 16 алтын 4 денги» за стену и еще «за башни 90 рублев». Для поспешения» эти деньги подрядчикам выданы из государевой казны, а чтобы возместить такой расход, назначен был новый денежный сбор «с розных погостов и волостей». Воеводская «память» по этому поводу составлена в решительных выражениях: сборщик денег должен «приехав в те погосты и волости, сыскать старост и волостных людей, а сыскав…, велеть заплатить в государеву казну сполна…, не замешкав…». Далее идут угрозы самому сборщику (его имя в документ не вписано): «а будет ты тех денег… сполна не доправишь…, быть тебе в великой опале и жестоком наказанье, и те денги велят доправить… на тебе, безо всякие поноровки…» [7, с. 90—91] Так в XVII в. крестьяне дважды оплатили постройку Олонца.

В течение двух лет к городу были доставлены 77 871 бревно, среди которых большинство составляли трехсаженные бревна, но немало было четырех- и пятисаженных [11, VIII, стб. 930]. Новый Олонец кончили только к декабрю 1671 г. В связи с этим И. Баклановский и В. Булычов, как тогда полагалось, составили «роспись и образец и месту чертеж». До нас же опять дошла только «роспись», но и она дает возможность судить о том, как выглядела крепость* (рис. 66). Она существенно отличалась от старой, хотя было указано строить «против прежнего».

Во-первых, сократилась протяженность стен до полутора километров (было 713 сажень, стало «701 сажень без четверти аршина», считая «по лицу и в башнях кругом»). Произошло это оттого, что город поставили дальше от воды: «ныне город рублен со всех четырех сторон от прежнего городового места внутрь города, чтоб к прежнему… было не в тягость и обрубы не оплыли», т. е. чтобы уберечь укрепления от воды. Затем уменьшилось количество башен: бместо 19 их стало 13: «те башни ныне против прежнего не построены…, чтоб башня от башни были не близко и башня башню боем оберегала». Теперь возросла дальность стрельбы, а главное же — прежде защитникам крепости было затруднительно вести фланкированный огонь: легко попасть в соседнюю башню. Ныне же, наоборот, появилась возможность держать под пищальным и пушечным огнем подступы к соседним башням: потому-то они по-прежнему выступали из плоскости стен почти на весь свой объем. Наконец, теперь не восстановили среднюю башню и стену, разделявшую два города.

Чтобы внимательнее рассмотреть новопостроенный город, проследуем и мы вдоль его стен и башен вслед за «росписью» 1671 г., сопоставляя ее с последней «росписью», относящейся к 1702 г.** Поможет нам в этом прекрасный план Олонна (рис. 67)***, составленный, правда, через двадцать лет после первой «росписи» — в начале 90-х гг. и. конечно, по другому поводу, но зафиксировавший, естественно, тот же город.

____

* Эта книга уже была написана. когда появилась статья О. В. Овсянникова и С. И. Кочкуркиной «О древнем Олонце» (в сб. «Средневековые поселения Карелии и Приладожья». Петрозаводск, 1978), в которой авторы дают схематические реконструкции планов Олонецкой крепости и ее стен 1649 и 1672 гг. (с. 106—107). Однако основываются они на не вполне точном прочтении исторических документов.

** ЦГАДА, ф. 137, Олонец, кн. 22 — Опнсная роспись города Олонца. 1702 г.

*** БАН, собр. иностр. рукописей, F° 266, т. 2. л. 116.

Итак, начнем с напольной стороны. Здесь располагаются главные ворота крепости—Московская проезжая башня, рубленная в шесть стен (рис. 68). Вверху сруб имеет навесную часть —облам с зубцами — прием, необычный для деревянных крепостей, явно вызванный подражанием каменным. «От зубцов вверх» башня крыта шатром, «над шатром — клетка» — караульня и над ней еще небольшой шатрик. Внутри башни было четыре перекрытия: два до облама, одно в нем и одно на самом верху. Боевыми являлись все мосты, кроме последнего. Возможно, если верить чертежу, бойницы были и внизу, на уровне ворот. Между мостами внутри, несомненно, были лестницы. Обламы, или раскаты, имели все олонецкие башни. Там и в подошвенном бое обычно стояли пушки. Остальные бои предназначались для мушкетов и пищалей.

Вторая башня — «подле рву к реке Мегреге», наугольная. Она такая же, но несколько ниже (до шатра 37 венцов) и на один мост меньше: судя по чертежу, наверху, в вышке, караульня устроена не была. Итак, теперь на приступной стороне осталось всего три башни. Высота их почти не изменилась, но зато все они сделались значительно шире.

Через 82 м — Мегрегская воротная башня. Здесь, как и в Московской башне, к шестерику караульни имеется подъем. В следующем прясле «меж башнями, под городового стеною— тайник». Он представляет собой подземный ход из-под стены к реке длиной несколько более 16 м. Из него к воде имеется лестница, а вход с крепостного двора закрыт железной решеткой. Боковые стены рублены для прочности из двух рядов бревен. Сверху над ним — настил с землей.

Следующая башня — четырехугольная в плане, «в той же башни два мосту, да три бою пушечных и мушкетных», т. е. первый бой — на уровне земли, подошвенный; верхний — на уровне облама, высота которого около 2 м. Башня «крыта палаткою», т. е. на четыре ската Затем башня — шатровая, такая же, как наугольная, только лишь на два венца выше ее. Следующая самая высокая башня (около 27 м) — проезжая Никольская (рис. 69). Над ее шатром — «хороминка», в которой имеются «часы боевые» — с боем. Над пей — шатрик с петухом-флюгером. Поставлена башня на спуске. У ее основания — пристань, сразу от ее ворот берет начало высокий мост, опирающийся на ряжевую подпору. Около моста — каменная часовня, ибо через эти ворота был главный проход от старого погоста и Стрелецкой слободы к соборной церкви.

Дальше — две угловые шестериковые башни, между ними — прясло «поперег города» длиной около 75 м. В следующем прясле, идущем уже вдоль Олонки, имеются <х воеводского двора ворота проезжиекак и тайник, показанные на нашем плане. Дальше располагается четырехугольная в плане башня с двумя мостами и тремя боями, т. е. здесь, как и в ряде других башен, она имеет бойницы подошвенного боя.

Следующая башня снова «штиугольная», за ней — «Олонецкие верховинские ворота», от них через реку — «мост плотовой» — на плотах, бывший и в первой крепости. Между ними и наугольной башнею есть еще одна, четырехугольная. Все они стоят примерно на одинаковом расстоянии друг от друга — 75—80 м, за исключением напольной стороны, где расстояние между башнями составляет около 130 м. Обойдя крепость вокруг, мы снова пришли, но уже с другой стороны, к Московским воротам.

Существенно изменилась и конструкция «городовой стены> (рис. 70). Высота ее чуть понизилась — до трех саженей (6, 48 м), ширина же, наоборот, увеличилась до двух (4,32 м). Теперь весь «город с лица до первых боев» рублен в две стены. Высота второй стены, внутренней, — 4 венца (1,1— 1,2 м), благодаря чему стрелки были надежно защищены от обстрела. Выше, до обламов — опять в одну стену. «До мосту», т. е. до уровня облама, рублены тарасы высотой 3,33 м. Ровно на одну казенную сажень (2,16 м) они засыпаны землею «и в тех тарасах над землею под мостом учинен середней бой», т. е. в пространстве высотой всего 1,17 м. Следовательно, стрелять оттуда можно было только лежа. Вход туда «учинен с мосту».

Облам состоял из 9 венцов (около 2,5 м), рубленных в две стены. Сложив все «высоты» и вычтя их из обшей высоты стены, мы получаем остаток 0,65 м — толщину двух бревен-выпусков, на которые опирается стенка облама. Чтобы удержать ее в вертикальном положении и препятствовать обвалу, над тарасами были устроены поперечные стенки-перерубы, оставлявшие за собой достаточно широкий проход. На чертеже конца XVII в. (см. рис. 67) видно, что боковые стены башен имели проемы, через которые со средних башенных мостов переходили на боевой ход.

По своему плану тарасы. как и прежде, напоминали трапецию, но расширяющуюся теперь к внешней стороне: «в ширину те тарасы с лица сажень с аршином, а внутре города… шириною сажень». Между тарасами «учинен нижной бой» — своего рода открытые во двор камеры также трапециевидной формы с одной бойницей в стене. Там, где на упомянутом чертеже изображена внутренняя сторона стены, видны проходы к нижнему бою. Таким образом, бойницы нижнего и среднего боев располагались в стене непрерывно, но в шахматном порядке. Бойницы же третьего боя, на уровне обламов, напротив, шли ровным рядом. Всего в стенах насчитывалось более 1300 бойниц, не считая башенных. В отличие от сгоревшего, новый город был несравненно более мощным. День и ночь на смотрильнях башен и по стенам стояли караульщики — «дозирали». Ворота «у города» замыкали «за час до вечера» и отмыкали «в час дни», чтобы туда не прошли чужие [3, VI, с. 220].

На следующий 1672 г. расчищали ров, ограждавший крепость с приступной стороны; по обе его стороны насыпали земляные валы, откосы снова укрепили обрубами [1, № 17; 34, с. 202]. В 1683—1685 гг. развернулись новые большие работы, теперь по строительству вокруг города мощного обруба — подпорной стенки, так как реки подмывали и рушили берега. Воевода Иван Панин приказал «тарасы рубить и в те тарасы сваи прибивать… (и их) хворостом и землею насыпать полны и земля сровнять… в ровень против старой плотной земли и то обрубное строение укрепить накрепко, чтоб берегов вешнюю водою не подмывало и городовой стены порухи не было…». Срубы-тарасы были устроены вдоль всего городского берега в два яруса: нижние заложили камнем, верхние— землей и хворостом. Друг с другом тарасы для прочности скреплялись «стрелами» — поперечными бревнами. Любопытно отметить, что еще в домонгольское время сходной конструкцией был укреплен берег ручья на киевском Подоле [61, с. 452—453; 64, с. 28]. Эта работа в Олонце по своему размаху оказалась подстать строительству самого города: на обруб «изошло лесу 9063 бревна», а он обошелся вместе с платой подрядчикам в 1666 рублей 17 алтын.

Несколько раньше обруба заново срубили быки, стоявшие у основания Московской, Никольской и четырех наугольных башен, а около двух быков к тому же «для оберегательства… построены надолбы в четыре венца». Вместе с обрубом через ров против каждой из трех башен были сделаны «мосты с решотки и с надолбы, а против Московских ворот мост на срубе». Длина этих мостов — около 39 м.

Тем не менее город постоянно нуждался в ремонте. Прошло еще около десяти лет и на прясле у Никольских ворот чертежник отмечает: «стена ся повалилась в реку». В уже упоминавшейся последней «росписи» Олонца по этому поводу отмечено: «то прясло в прошлом 1700 году построено вновь». Эта запись позволяет точно датировать дошедшие до нас фрагменты второго плана (рис. 71), ибо там на этом прясле есть надпись: «сие новое прясло» и ниже: сновое прясло вышиною от земли з загородной стороны и с обламом до катка по 3 сажени, а иные круг города прясла ниже полуаршином, а инде и слишком ниже», а около башни: «зри башням ширина и вышина имянно написано в описной росписи».

Таким образом, чертеж и «роспись» являются по существу двумя частями одного документа, а, как нам уже известно, их одновременное составление в виде отчета о проведенных работах — явление обычное для XVII в. [18, с. 61—63]. Видимо, так или примерно так выглядели и не дошедшие до нас более ранние чертежи Олонца. Сказанное позволяет отнести чертеж к тому же 1702 г., когда и была составлена «роспись».

Обратимся теперь к внутригородским строениям, также возведенным заново посте пожара. Напомним, что одновре менно со стенами и башнями «на прежнем месте» и «прежним строением» возвели трехшатровую Троицкую церковь. Можно думать, что Успенский собор в Кеми [34, с. 136—137; 39, с. 212—213, 258] — единственный дошедший до нас подобный памятник — был построен по тому же образцу, ибо он так же, как и олонецкий храм, имеет два придела, крытых шатрами.

Церковные шатры, окруженные шатровыми башнями и лентой городовых стен… Наверное, это было поразительное зрелище, особенно для подплывавших к городу, когда бесконечные леса по берегам вдруг сменялись лесом шатров (рис. 72).

Через несколько лет рядом с церковью построили шатровую же колокольню с вышкой-смотрильней под главой (она показана на первом чертеже), а в июле 1675 г. воевода Иван Чаадаев и дьяк Степан Польков подрядили Трофима Ду-бакова «с товарищи» «подле соборной церкви построить теплую. а в ней две службы срубить из готового лесу и покрыть, и изготовить.. . добрым мастерством…». \ртсль у церковного плотника была сорок человек. И потому не удивительно, что в августе им уже потребовалась осина «на чешую. . на две главы», в сентябре на церкви «обивали железом кресты», а в ноябре «псковитин Мишка ьЧеонтьев… ковал… чепи к церковным крестам». Тогда же с плотниками был произведен и полный расчет*. Судя по первому чертежу, Богоявленская церковь, как и ее предшественница, относилась к клетским церквам с трапезой, но с севера она теперь получила придел (над ним — вторая глава).

Деревянные церкви простояли в Олонце совсем недолго: во второй половине 80-х гг. того же XVII в. был выстроен каменный пятиглавый собор на подцерковье и с одним приделом **. Он-то и показан на обоих чертежах. Только на первом изображено крыльцо, крытое деревянной бочкой и, вероятно, одновсходное, на втором — уже прекрасное двувсходное каменное крыльцо, верхний рундук которого крыт бочкой на три стороны. Видимо, каменное крыльцо было достроено в последнее десятилетие XVII в. С севера к собору примыкает придел со своим входом.
____
* ЦГАДА, ф 137, Олонец, кн. 8. л. 145 об., 146, 151. 164, 164 об.

** Время возведения каменного храма установлено на основании собственноручной автобиографической записи его строителя — протопопа Льва на страницах составленного им рукописного сборника [4. с. 28].

На том же чертеже 1702 г. по другую сторону улицы, ведущей к воеводскому двору, показана «церковь Богоявления Господня каменная с приделы». Значит, в промежуток между составлением первого и второго планов и эту церковь заменили каменной. Теперь она получила три главы, что, вероятно, соответствовало двум приделам, и звонницу, установленную, по-видимому, по образцу псковских на кровле трапезной.

К западу от церквей главная — Московская улица упиралась в ворота воеводского двора. Это самый большой двор во всем городе: не случайно на первом чертеже его хоромы нарисованы чуть ли не выше собора (рис. 73). К сожалению, чертеж, несмотря на интересные и, несомненно, точные детали, не дает возможности реконстр>ировать это строение, хотя и удалось найти «роспись… пожитку» одного из его владельцев начала XVIII в. — коменданта Олонца А. Чоглокова.

Судя по изображению, воеводский дом, отстроенный заново в 1671 г., имел три этажа: нижний — жилой подклет теплый погреб под хоромами»), на торцевом фасаде видны его дверь и два волоковых окна; средний — горницы и спальни, а верхний — чердаки, как бывало у боярских хором в древности. Последний этаж, вероятно, брусовый и этим похожий на воеводский двор Великого Устюга и знакомые нам Вологодские горницы 1684 г.: наверное, не случайно на продольном фасаде стена этого этажа показана не бревенчатой, а гладкой. Наконец, к нему ведет особое крыльцо с бочечным покрытием.

Наши предположения опираются также и на тот факт, что летом 1675 г. артель Трофима Дубакова одновременно с церковью Богоявления подрядилась «на воеводцком дворе парубить… над передней горницой сени или чордак и вход вделать и около оперить и покрыть, и окна поделать, да над другой горницой избушку ж срубить в брус и всход зделать.. .и земля на потолок поднять…», а чуть дальше в расходной книге записано, что эти же плотники «хоромное строение строили: на воеводцком дворе на горницах рубили избушки и чордаки…». Иными словами, на воеводском дворе тогда и был возведен третий этаж, состоявший из трех чердаков, где летом спали, а также хранили «всякую домовую рухлядь». За торцом на чертеже видно еще одно строение, входившее в состав воеводских хором: это, возможно, задняя горница. Опись 1712 г. упоминает еще три светлицы, где. наверное, жили комендантские дочери. Там даже стояли «клевикорды».

Характерно, что почти все окна в доме — красные. Вполне возможно, что их колоды и окончины были раскрашены: так, великоустюгские приходо-расходные книги 1669 г. содержат запись об иконнике, который «писал на воеводцком дворе две окончины, дерева красил и олифил», а у енисейского воеводы все «верхнее житье» снаружи было «писано красками» [37, с. 145]. Если к тому же вспомнить о находках фрагментов резных причелин и столбов, точеных балясин при раскопках Киева, Ладоги, Новгорода, Мангазеи [64, с. 33; 35, с. 33—34; 58 с. 48—55, 176—177; 50, с. 46], то старый спор о том, имели ли украшения жилые строения древней Руси, можно считать разрешенным.

Обратим внимание и на то, что над домом олонецкого воеводы показана труба: топился он по-белому, печи имел не битые, а кирпичные (есть запись об изготовлении для этого дома кирпичей). Стояли воеводские хоромы особняком во всей крепости, за оградой. Вокруг них располагались поварня, амбары, «фряжский погреб», скотный двор и огород.

О другом олонецком дворе, принадлежавшем дьяку — второму по значимости человеку в городе, нам известно больше, так как сохранилось поручительство за строивших его плотников [7, с. 91—92], хотя, к сожалению, оно излагает содержание работ более кратко, нежели обычно порядная. На следующий сезон после того, как закончились главные работы по крепости, в апреле 1672 г., Григорий Власьев, который, как и Т. Дубаков, встал теперь во главе собственной артели, «уговорился и нанялся» «поставить дьячей двор… на прежнем месте… с государева лесу».

Из каких же построек должен был состоять этот двор? В основе его знакомая нам трехчастная связь: «горница с комнатою на подклетах жилых», «повалыша» с небольшим прирубом-«задцом» и сени между ними (рис. 74). К ней Т-образно или Г-образно в плане примыкали «задняя горница на подклете жилом с сенми и с чуланами и с задцом». Определить вышину, «сделать нутро» и лестницы решали, «как понадобитца» заказчику и «как доведетца» плотникам. Иначе говоря, о всех деталях они договаривались между собой по ходу работ.

Кроме хором, на дьячем дворе Власьев «с товарищи» обязались срубить мыльню, конюшню, погреб и над ним амбар, а также *заборы около всего двора забрать и покрыть. .., да ворота створчатые добрым мастерством». На первом чертеже этот двор показан явно упрощенно — одним срубом под двускатной кровлей. Вероятно, дьячие горницы были рублены «в лапу», так как чертежник, в отличие от воеводского двора, углы показал прямыми линиями. Окна и здесь — красные, тогда как у соседних караульни, двора Александро-Свирского монастыря они расположены характерным треугольником. Главное украшение дьячих хором — крыльцо на отдельном срубе с высокой лестницей и двумя рундуками, крытыми бочками. Дворовые ворота стояли в проулке между лавками, расположенными вдоль Большой Пробойной улицы.

Немного дальше, в том месте, где от нее отходила другая улица в сторону Никольских ворот, располагалась приказная изба (см. рис. 67). Сначала ее срубили небольшой, наземной [11, VIII, стб. 928], а уже в июле 1675 г. было решено ее «роскластъ» и <гпостроить вновь на прежнем месте… на подклетах и с чюланами». 17 октября того же года все двадцать человек артели Г. Власьева получили деньги последнего срока «за приказное строенье». Судя по второму чертежу, «приказ» имел большой подклет, а высокое крыльцо вело прямо к верхнему помещению, где сидели дьяк и подьячие (см. рис. 71). Высокую четырехскатную кровлю украшал резной гребень. В приказной избе почти ежедневно разбирали земельные споры между карельскими крестьянами, вели делопроизводство и денежную отчетность, принимали челобитные, судили.

Приказная изба напоминала хорошо освещенную горницу: в стенах шесть колодных окон со слюдяными окончинами. У внутренней стены — изразцовая на ножках печь. В красном углу — пять киотов с иконами.. Под ними дубовый стол для воеводы с медными шандалами, в которые вставлялись восковые свечи. Рядом — стол дьяка. Столы отделены «от утеснения людского» перилами. Вдоль стен — лавки «с причалинами». На полавочниках стоят коробьй из луба «под государевы дела», а в сенях, в особом чулане — окованные железом сундуки для приказного архива *. По счастью, большая часть его сохранилась до наших дней.

В городе жили по преимуществу духовные и служилые люди: в 1707 г. вдоль его улиц стояло 20 дворов подьячих, 13 — попов и причетников, 7 — капитанов и поручиков** Однако они почти не показаны на двух известных нам планах Олонца, где запечатлены главным образом общественные и воинские постройки: три монастырских подворья, тюрьма за €чыном стоячим» около Московских ворот, таможня, как и на Тихвинском посаде, окруженная навесом (здесь предъявляли товары), государевы житницы, амбары, пушечный двор у Никольских ворот и почти рядом с ним «казенная пороховая полата» (на первом чертеже она называется «полата оружейная»).
____
* Описание интерьера приказной избы сделано на основании ежегодных приходо-расходных списков по Олонцу — см. ЦГАДА, ф. 137, Олонец, кн. 2—21.

** ЦГАВМФ, ф. 176, М 14, л. 2—25.

Последняя постройка — первое каменное здание в городе. Строили его с 1672 по 1676 г. Документы сохранили записи о поставке валунов для фундамента, извести из Новгорода и Александрова монастыря для «отбелу полаты.», об обжигании кирпичей, даже о плате топу с приченики..как они были со святой водою на основании полаты» и «иконнику за писмо иконы, что поставлена на по лате». Под фундамент вырыли ров длиной 78 м и глубиной 1,3 м. В него забили 959 свай, на них положили 84 лежня, а затем весь ров забутили «диким камнем». Тут же плотники вытесывали потоки, приче-лины, брусьё и тес на кровлю, конек которой должен был быть украшен гребнем, вырезанным из специально купленных трех пластин, ладили пороховые бочки «в нутро». На «полатное строение» ушло 190 080 кирпичей [11, VIII, стб. 938—948]. Это было длинное одноэтажное здание с толстыми стенами и небольшими окнами, забранными решетками, крытое двускатной тесовой кровлей. Не случайно так торопились с его строительством: там должны были сберечься в случае пожара порох, оружие, казна. Примерно десять лет спустя началось строительство второго каменного здания — уже упоминавшегося Троицкого собора.

Наконец, нельзя не обратить внимание на «погост Николаевской», стоявший у самого устья Мегреги (рис. 75). Его деревянная шатровая церковь вместе с мегрегской наугольной башней составляла как бы торжественные врата, через которые надо было проплыть, чтобы пристать у Никольских городских ворот. Своеобразие этого храма — в странном поясе у основания шатра.

Более убедительно подобный пояс, состоящий из двух фронтонных рядов, показан у Знаменской церкви на планах Тихвинского посада (рис. 76). Перед нами, без сомнения, еще один тип храма, некогда распространенный в Обонежье. Из тех, что сохранились, к нему близок только недавно реставрированный памятник — Никольская церковь 1696 г., стоящая совсем недалеко от Олонца, — в Согинском погосте [34, с. 124—125] У нее на основном восьмериковом срубе стоит второй, меньший восьмерик, а переход от одного к другому выделен фронтонным (конструктивным) поясом. В отличие от этого, в олонецком и тихвинском храмах, по-видимому, было не два, а три соответственно уменьшавшихся восьмерика. Иными словами, они соединяли в себе и ярусные, и шатровые завершения [16, с. 180].

Вторая Олонецкая крепость, построенная всего лишь через двадцать с небольшим лет после первой, оказалась значительно совершеннее: за счет появления среднего боя, приспособленного для стрельбы лежа, и распределения бойниц в шахматном пооядке возросла ее огневая мощь, нижние части прясел и верхние бои получили теперь двойные стены, благодаря чему стрелки стали надежно защищены от пуль и ядер. Уменьшение количества башен свидетельствует о возросшей дальности стрельбы крепостной артиллерии.

Новая крепость использовала элементы каменной военной архитектуры — обламы и даже зубцы. Сравнительно равномерное распределение башен по всему периметру стен полностью обеспечило ведение фланкирующего огня, ликвидировав таким образом мертвые зоны. Кроме того, перед наиболее важными башнями возвели дополнительные древо-земляные сооружения — быки. Наконец, много внимания было уделено укреплению берега и затруднению подступов к крепости с напольной стороны (надолбы, рогатки и пр.).

Таким образом, наряду с устойчивостью многовековых традиций деревянного зодчества происходило постоянное обновление строительных приемов. Быстрые темпы возведения обоих городов, создание многочисленных чертежей, моделей, детальные «росписи», продуманная и сложная организация обороны свидетельствовали о высоком уровне военно-инженерного искусства, достигнутого древнерусскими фортификаторами и плотниками второй половины XVII в.

Неизвестно, как долго простояла вторая Олонецкая крепость Скорее всего, она сгорела в пожаре 1741 г. и после этого уже не возобновлялась: победа в Северной войне отодвинула шведскую границу далеко на северо-запад.

* * *

Изба и «город», амбар и величественный собор, часовня н куст селений целой волости… При всем разнообразии увиденных нами строений в их основе один поистине универсальный материал — дерево, единые строительные приемы, единые начала «меры и красоты» — расчета и интуиции, устоявшегося и рождающегося опыта, повторяемости и неповторимости.

Вчитываясь в порядные записи, всматриваясь в старинные чертежи, мы стремились проникнуть в строительную и конструктивную логику мастеров XVII в., представить облик исчезнувших памятников, найти их истоки в глубокой древности. Что-то приоткрылось нам, что-то удалось воссоздать из исторического небытия, в чем-то мы, возможно, ошиблись, что-то осталось непонятым. И все же вопросы, обращенные к прошлому, не напрасны: через секреты плотничьего мастерства, через многообразие форм и типов существовавших строений мы проникаем в духовный мир ушедшей эпохи, извлекаем уроки и потому ощущаем себя ее законными преемниками.